Глава 33

— Спиг мертв.

Чуть больше десятка крыс, горностаев, ласок и хорьков стояли перед Махусом на лужайке аббатства, неподалеку от того места, где был ранен Сайрус. Пока Махус был в лазарете, тело Спига лисы быстро вынесли за стену и похоронили в лесу за лугом, как подобает воину.

Все солдаты, кроме одного, стояли в строю, держа взгляд прямо перед собой. Волкорама держали отдельно от остальных в буквальном смысле слова: его удерживали двое мечников, крепко сцепивших крысиные когти за его спиной.

Махус расхаживал взад-вперед перед шеренгой. Его ледяной взгляд переходил с одного испуганного лица на другое.

— Спиг мертв, и вот меч, убивший его, — Махус протянул старый тупой клинок. — Итак, кому он принадлежит?

Крыс Горсул попытался заговорить, но из его горла вырвался лишь нечленораздельный хрип.

Махус вскинул голову и четырьмя быстрыми шагами приблизился к дрожащему крысу. Он остановился, держа голову на расстоянии всего одной лапы от лица Горсула.

— Что это было, Горсул? Ты что-то сказал?

— Я… — Голос Горсула был сухим, как наждачная бумага. — Он мой, сэр. Но я никого не убивал!

— Нет, не думаю, что это так. Но ты знаешь правила лорда Уртблада, и наказание для любого солдата, который по неосторожности позволит отобрать у него оружие и использовать его во зло.

Смертельно побледнев, Горсул сглотнул комок в горле.

— К счастью для тебя, лорда Уртблада не было здесь, чтобы видеть твое безответственное поведение. А я должен перейти к чему-то похуже.

У Горсула хватило ума не возражать, что он лежал в полудреме, когда Волкорам украл его меч. Он не хотел навлекать на себя еще больший гнев меченосца.

Махус отошел на два шага, чтобы встать перед Смоллертом.

— Ты ведь убил Спига, не так ли?

Отсутствующее ухо придавало голове Смоллерта слегка нелепый вид.

— Да, сэр, — прохрипел он.

— Что заставило тебя убить одного из своих товарищей? — Махус поднес лезвие меча к лицу ласки.

— Я… это был несчастный случай.

— Несчастный случай! — рявкнул Махус. — Это не так уж плохо… по крайней мере, это не было хладнокровным убийством. С любым зверем может произойти несчастный случай. Это вполне объяснимо. Пойду спрошу у Спига, простит ли он тебя… нет, подожди, я не могу. Он мертв.

— Не говорите такого, сэр! — взмолился Смоллерт. — Мне и так мышонка жалко… Просто убейте меня, и покончим!

— Мышонка? Я не упоминал никакого мышонка. Я говорил о Спиге, который теперь мертв, благодаря тебе и никому другому. Прежде чем ты получишь свое наказание, я хочу убедиться, что ты понимаешь, что именно ты натворил.

— Простите за Спига, сэр, знаю, что его убить — это верная погибель. Но тот мышонок… эх, что ему понадобилось там, на дороге у нас встать? Да я бы с радостью свою жизнь отдал, два раза даже, если б только это как-то могло исправить то, что я натворил!

— К сожалению, твоя казнь, не исправит ущерба, — Махус отступил от Смоллерта, обращаясь ко всем хищникам. — Те добрые звери пригласили нас в свое чудесное аббатство, дали нам еду и чистые постели, не говоря уже об их гостеприимстве… и чем же мы отплатили им? Мы деремся между собой, как дикари, убиваем одного из своих у них на глазах, а потом чуть не лишаем жизни одного из их малышей! — Он посмотрел на Смоллерта. — Да, почти. Он еще жив, пока что. Выживет ли он, неизвестно. Если повезет, то да. Но даже если это будет так, что мы можем сделать, чтобы стереть память об этом кровавом дне из сердец этого прекрасного места и добрых зверей, что живут здесь?

Волкорам чувствовал, что Махус себя «накручивает», и крыс нервно заерзал в лапах своих стражников, понимая, что именно он станет конечной целью лисьего капитана.

Махус подошел к нему.

— И какую же роль ты сыграл в этом, Волкорам? Напомни мне.

— Я просто защищался, сэр! — воскликнул крыс. — Смоллерт поклялся прикончить меня прямо на глазах у всех! Спросите Горсула! Посмотрите на спину моей рубашки, она изрезана там, где он бил меня мечом!

— Ты имеешь в виду этот меч? — Махус поднес клинок к лицу Волкорама. — Но это оружие Горсула. Как, скажи на милость, оно оказалось в когтях Смоллерта?

Волкорам не был уверен, что Махус видел хотя бы часть боя.

— Этот мерзкий ласка просто выхватил у Горсула меч и начал махать им, убил беднягу Спига, погнался за мной…

— А ухо себе он тоже сам отрезал?

Волкорам, уличив себя в откровенной лжи, не нашел, что ответить.

— А что насчет глубокой раны на его лапе? По-моему, похоже на след от укуса, который, если я не ошибаюсь, очень похож на твою собственную челюсть. Ты знаешь правила, запрещающие кусаться, Волкорам. Или Смоллерт сам себя укусил? До или после того, как он отрезал себе ухо?

— Но… но он пытался меня убить! Он бил бы меня о землю, пока бы не вырубил насовсем. Говорю вам, этому клятому ласке не место в войске, если он так избивает своего товарища по оружию!

— Я велел ему сделать это, — холодно сказал Махус, — в наказание за твое вчерашнее поведение. Ты бы поступил лучше, если бы позволил вырубить себя.

Страх на лице Волкорама начал сменяться возмущением.

— Значит, это ты виноват в том, что Спиг мертв, а мыша порезали, — прошипел он.

На мгновение лицо Махуса выразило крайнюю степень ярости. Но не успел он опустить меч и вогнать его острие в незащищенную лапу Волкорама, как его черты вновь стали спокойной маской профессионального офицера.

Волкорам застонал от боли. Махус со всей силы ударил его по лицу, чтобы заставить замолчать.

— Может, попробуем еще раз? Ты укусил Смоллерта, в нарушение наших правил боя. Ты взял меч Горсула и использовал его для нанесения увечий своему товарищу — еще два нарушения. И еще вопрос о мышонке Что ты можешь сказать по этому поводу?