Том 11 Глава 9 Интерлюдия 11А (Рейчел)

Воздух разорвал вой. Это был не тот вой, который можно ожидать от собаки. Это был рваный горловой звук, дающий представление о размере воющего существа.

Он ещё не успел закончиться, как его подхватили другие. Сначала второй, затем третий, а потом и остальные, все разом. Семь или восемь голосов.

Бентли поднял голову и присоединился к ним, виляя хвостом и едва не прыгая на месте от возбуждения. Под лапами шириной не меньше, чем шина автомобиля, расплескалась вода, обрызгав Суку.

Его энтузиазм был заразителен. Она обнажила зубы в широкой ухмылке и завопила, присоединяясь к какофонии, и начала взбираться на пса, хватаясь за края твёрдых мускулов и костяные выросты чтобы перекинуть ногу через его плечо. Костяной шип оцарапал ей верхнюю часть бедра, но она не обратила внимания. Ерунда.

— Пошёл, Бентли! — скомандовала она. Он сорвался с места, как стрела, выпущенная из лука.

Сука чувствовала под собой жар его тела, движение перекатывающихся мускулов. Она чувствовала его запах, собачье дыхание с медным привкусом крови, слабый сладковатый запах мяса, которое скоро испортится. Она чуяла себя саму, аромат своего тела. Она не мылась два дня, но свой запах ей нравился. Ей нравилось, что её вещи и жильё пахли как она.

Не то, чтобы она не следила за собой. Она следила за собой, как и за своими собаками. Точно так же, как она ухаживала за ними дважды в неделю или чаще, она ухаживала и за собой. Но разве имела значение тонкая корочка грязи на её ногах, если она всё равно половину времени проводила, ступая по затопленным улицам или шлепая по колено в грязи? Разве имел значение запах тела, если люди, которых он мог бы возмутить, ей всё равно не нравились?

Сейчас Шавка, Кусака и другие должны были быть на своих местах. Она давала им самую чёрную работу. Уход за собаками, кормление, уборка дерьма, проверка на порезы, болячки, ушные инфекции и клещей, всё как она им показывала. Теперь у неё на попечении было немало собак. Большинство она забрала из приютов, которые уже не могли помогать животным с тех пор, как атаковал Левиафан. Она нетерпеливо ожидала момента, когда кто-нибудь начнёт жаловаться.

Шавка и Кусака первыми начинали ныть по поводу поручений. Они были кейпами. Они ожидали ответственных заданий, хотели быть её главными помощниками. Выражение их лиц, когда она задавала им работу, её очень забавляло. Мало что ставит так людей на место.

Если они не будут жаловаться, когда со всей работой будет закончено, то может их проймёт, когда из убежищ поступит следующая партия, и она им скажет, что нужно ухаживать вдобавок и за новыми собаками.

Ну, а когда кто-нибудь начнёт ныть, или пропустит клеща, или не обработает порез, или не заметит ушную инфекцию… Она им всем покажет на его примере. Будет унижать, запугивать, оскорблять. Если у неё получится, то он уйдёт.

Если она очень постарается, то все они свалят.

Тогда она сможет немного побыть одна со своими собаками. Никто не сможет упрекнуть её в том, что она даже не дала шанс этим приспешникам. Нахуй-нахуй. У неё уже есть все помощники, которые ей нужны. Самые верные, самые лучшие.

Из-за перекрестка соседней улицы показалась Люси, в восторге то ли лая, то ли скуля. Она побежала рядом с Бентли.

— Хорошая девочка! — засмеялась Сука. — Давай!

Люси в ответ просипела что-то, что должно было означать тявканье. Она шлёпала по воде не в ногу с Бентли, и вскоре к ним присоединились остальные. Черныш, Волшебный, Рокси, Дружок, Бруно и Носочки. Ни один из них не был столь же велик, как Люси и Бентли. Это был их первый выход. Проба её силы. Она будет добавлять понемногу каждый раз, отмечать, кто слушался, а кому нужно больше обучения, и кого должны держать в узде большие и более послушные собаки.

Но это была её территория. Её пространство. Наконец-то место, где она могла делать, что захочет. Здесь она была свободна, а значит могла играть без правил. Она могла идти куда захочет, задать жару любому, кто попадётся на глаза. Она может бродить где угодно со своими собаками и пробовать на них свою силу, не беспокоясь о том, что пострадают люди.

Это, конечно же, не означало, что люди не пострадают. Просто это была её территория, и она сама принимала решение. Все, кто не понял послание, уже заслуживали своей участи.

Бентли и остальная стая подтянулись к источнику воя. Сириус стоял у многоквартирного дома, заполняя вечернюю тишь тем скорбным, навязчивым звуком, который раздавался в воздухе.

Она соскочила со спины Бентли и вытерла тыльной стороной ладони пот, слизь и кровь, просочившиеся со спины собаки на внутреннюю поверхность бёдер.

— Сириус! Хороший мальчик!

Он завилял хвостом, и кончик хвоста оставил следы на воде.

— Сириус, охраняй! — она указала на входную дверь.

— Бентли, охраняй! — на маленький чёрный выход сбоку. Собаки выдвинулись на соответствующие позиции.

— Сидеть!

Все собаки сели. Она заметила, что Волшебный чуть замешкался. Послушался бы он, если бы тут не было других собак? Если бы они не показали пример? Она сделала мысленную заметку.

— Замри… — она медленно проговорила команду. Группа собак застыла.

У Суки был заведённый порядок. В первую очередь нужно было убедиться, что собаки здоровы. Это включало в себя уход за ними, стрижку, заполнение их журналов, если собак взяли не из приюта, очистку ушей, изоляцию друг от друга, чтобы можно было следить за консистенцией и цветом их дерьма и замечать любые изменения. Дерьмо могло раскрыть многое о собаке, от очевидных вещей вроде диеты, до общего состояния здоровья и настроения. У несчастливой собаки и дерьмо нездоровое.

Во вторую очередь была дрессировка, и каждой собаке уделялось особое внимание. Первой командой, которую они учили, было «Сидеть!», за которой вскоре следовали «Стоять!», «Фу!», «Принеси!» и «Ко мне!». В зависимости от собаки, требовалось до двух дней, чтобы усвоить эти команды твёрдо. Эти команды были фундаментальны. Если собака не слушалась хоть какой-то из них, ей не разрешалось выходить гулять, и совсем не доставалось влияния силы Суки.

Как только собака усваивала эти команды, ей открывались новые приказы. Собака которая послушно оставалась на месте и смотрела, пока она работала с другой собакой, была более склонна следовать примеру.

Если бы людей можно было так же легко понять, так же легко обучить!

— Собаки, взять! — команда прозвучала тихо, но каждая собака здесь ожидала её. Бентли и Сириус остались на своих местах, но остальные ринулись в здание. Более крупные вламывались в заколоченные окна, мелкие ломились в переднюю дверь. Гвалт и лай, изменённые неестественными глотками, слились в один глухой шум.

Она ожидала снаружи, положив руку на шею Бентли. Она знала по его напряжению, что он рвался внутрь, но подчинялся команде. Это было его испытанием.

Другой вой раздался вдали, удивив её. Если всё её собаки были с ней…ох. Только одна собака была в другом месте. Она слушала, как вой раздался снова. Да. Вой Анжелики отражал её размеры и количество применённой к ней силы. Больше, чем к Бентли, Сириусу или Люси.

Она свистнула, собирая собак, долго и громко, и собаки вернулись к ней, выкарабкиваясь из здания. Она проверила и не нашла на них ни следа человеческой крови. Хорошо. Лучше терроризировать и наносить лёгкие раны, чем увечить и убивать. Если люди из этого здания останутся на её территории, она будет удивлена.

Она забралась на спину Бентли и свистнула дважды. Идём.

Рывок цепи ошейника Бентли и толчок ногами в его бока привели его в движение. Остальные ринулись следом, повизгивая и лая от возбуждения.

Испытывали ли когда-нибудь остальные люди что-либо подобное? Тейлор, Брайан, Лиза или Алек? Она ощущала, как будто была одним целым с Бентли, когда её дыхание перехватывало между его стремительными прыжками. Вода брызгала на её и его кожу. Ноги её были прижаты к его бокам, и она ощущала сокращение и расширение, когда он дышал. Она верила в него, и в ответ он полностью доверял ей. В той или иной степени это относилось ко всем остальным собакам, которые сейчас бежали следом. Они верили в неё, пусть и не все пока её любили, она знала, что это придёт со временем, с её терпением и непрекращающейся заботой. Что было у Лизы в сравнении с этим вдохновением, с этим чувством защищённости? Что было у других?

Почему же, удивлялась Сука, они счастливее меня?

Непрошеные ответы полезли в голову.

Она вспомнила, как жила с матерью. Она даже не помнила лицо этой женщины, но это не было так уж удивительно. Маманя работала где угодно, у неё было то три работы, то ни одной, но время дома она почти не проводила. Когда она была дома, то либо бухала в своей комнате, либо тусила с друзьями. Вопросы и попытки маленькой Рейчел добиться внимания встречали гневный отпор. Её отпихивали в сторону или запирали в комнате. Лучше сидеть тихо, ждать своего шанса. Когда мать была в отключке, можно было прикарманить деньги из её кошелька, чтобы позже купить хлеба, орехового масла или джема, молока, сока и сухих завтраков в магазине на углу. Когда мать закатывала тусу, и Рейчел удавалось не попадаться под ноги, частенько она могла утащить пачку чипсов, упаковку рёбрышек или куриных крылышек, чтобы ночью съесть под кроватью или на крыше.

Так она и жила. До того самого момента, когда однажды мать просто не явилась домой. Еда из буфета потихоньку исчезла, даже консервированные ананасы, персики и орешки в сиропе, которые остались от предыдущих постояльцев. В отчаянии, боясь покидать квартиру на случай, если пятнадцать минут её отсутствия в доме в поисках еды придутся на те самые пятнадцать минут, когда мать заглянет домой, она попробовала приготовить рис, встав на табуретку, чтобы дотянуться до плиты и мойки. После того, как она насыпала рис в кастрюльку, стоящую на раскалённой плите, она случайно опрокинула её на себя. Сейчас она понимала, как ей повезло, что она не знала, что рис надо засыпать уже в кипящую воду. Но всё равно, вода была настолько горячей, что кожа покраснела, и на её вопли соседи вызвали 911.

Потом были приёмные родители. Первые родители, которые были довольно добры, но не имели достаточно терпения, чтобы возиться с девочкой, которую организация по защите детей определила как находящуюся на грани одичания. Другая приёмная девочка в этой семье, азиатка, воровала вещи, ломая то, что не могла оставить себе. Рейчел ответила единственным, что ей пришло в голову — напала. Хоть та и была на три года старше и на двадцать кило тяжелее, но дело закончилось кровью и слезами той девочки.

После этого новый дом для неё нашли довольно быстро.

Дом номер два, где родители были не так добры, и у неё были четыре сестры, а не одна. Три года, проведённые там, были наполнены долгими уроками. Ей хорошо объяснили, что она была не права с той сестрой-идиоткой, только теперь в слезах и кровоподтёках оказывалась она. Объяснили жестокостью самого разного рода.

Не в силах сдержать кипевшие внутри неё чувства, она завопила так долго, что не могла больше дышать. Потом она сделала глубокий вдох и завопила снова. Несмотря на то, что она вопила до боли, это казалось ей слишком крошечной и незначительной частью того, что она хотела выразить.

Дом номер три стал переломной точкой. Два других приемных ребёнка и мать-одиночка. Инспектор обмолвилась, что эта женщина умеет поддерживать дисциплину и является единственным человеком, который ещё способен сделать из Рейчел цивилизованного человека. Годы спустя Сука считала, что это было местью инспекторши, наказанием за бесчисленные вызовы в школу и на дом, чтобы разбираться с выходками Рейчел.

Ей не верилось, что эта новая приёмная мать могла быть более строгой, чем те вторые родители. Осознание ситуации, в которую она попала, было неприятно. Приёмная мать не терпела никаких глупостей и зорко высматривала каждый недостаток, каждую ошибку, придиралась и наказывала, не колеблясь. Если кто из детей заговаривал с набитым ртом, она выхватывала у него тарелку с едой и отправляла содержимое в мусорку. Никаких пряников, только кнут. Рейчел заставили ходить в школу и на послешкольные занятия для отстающих, заниматься фортепиано, как будто если бы у неё не было свободного времени, ей некогда было бы быть плохой.

Но у Рейчел не было тяги к таким вещам, школа, правильные манеры, уроки музыки — это было не для неё. Она противилась, каждый раз подвергала сомнению авторитет родительницы, а когда её за это наказывали, отбивалась вдвое яростнее.

Она бы сошла с ума, если бы не Ролло. Она наткнулась на шелудивого, враждебного щенка в переулке, когда шла после дополнительных занятий домой. За несколько недель заслужив его доверие остатками своих завтраков, она привела его домой и посадила на цепь в самом дальнем конце двора, вдали от взглядов из дома.

Она молчала, когда приёмная мать ругалась на лай соседской собаки, каждый раз, когда эта тема всплывала, ощущая смешанные чувства самодовольства и страха. Деньги на школьные обеды шли на покупку собачьей еды, и ей приходилось угадывать, что ему необходимо. Она страдала от головных болей из-за отсутствия обедов, да и частого отсутствия ужинов, а живот её урчал в школе, не переставая. Она вставала в четыре утра, чтобы покормить и поиграть с щенком, и от недостатка сна уставала так, что сидела на уроках в полусне.

Но собаку нельзя приковывать к дереву на двадцать четыре часа в сутки. Она видела, как он становится всё более взбудораженным и несчастным до такой степени, что однажды она не смогла с ним поиграть, иначе бы он её покусал. Она решилась отвязать его и повести на прогулку. Так он вырвался у неё из рук и побежал к дому. Холодея от страха, она бросилась за ним.

Когда она нагнала его, он был в бассейне. Она не умела плавать, а он не мог выбраться на высокие стенки. Она умоляла его вылезти оттуда, пыталась дотянуться до цепи, чтобы вытянуть его, но в испуге он уплывал от неё в другую сторону.

Затем пластиковая крышка бассейна начала задвигаться. Когда Рейчел посмотрела на дом, она увидела, что приёмная мать стоит за стеклянной дверью на задний двор и держит руку на выключателе. Медленно, постепенно, несмотря на её крики и удары в запертую дверь, крышка надвинулась на бассейн полностью, заперев Ролло. Около минуты выпуклость на пластике крышки над тем местом, где была его голова, двигалась кругами, и его приглушённое поскуливание звучало глухо.

Наказания приёмной матери всегда соответствовали проступку. Без сомнения, Рейчел знала эту собаку, судя по её мольбам и крикам, а иметь собаку было запрещено. А возможно, дело было даже не в этом. Возможно, дело было в том, что она устроила переполох в пять утра, или в том, что это несносное гавканье, которое изводило мать так долго, было на совести Рейчел. Какова бы ни была причина, от собаки необходимо было избавиться так же, как от тарелки еды за провинность вроде неправильной позы за столом или слишком широко расставленные ноги.

Сила пробудилась в ней в эти минуты паники. Взращённый её силой, Ролло сумел прорвать пластик. После этого он разорвал приёмную мать. Пронзительные крики детей в доме привлекли его внимание, и он пришёл и за ними, набрасываясь на детей так, как возбуждённая собака прыгает на мышь или кролика. Он проломился сквозь двери и стены, и целая секция дома обрушилась на её приёмную семью. Одним махом она потеряла всё, что можно было бы назвать домом и семьёй. Они были неидеальны, иногда они были просто кошмарны, но у неё уже очень долгое время было лишь это, и она обнаружила, что цепляется за те обломки, которые у неё оставались. Она пустилась бежать и долго-долго не останавливалась.

Её дыхание прервалось, когда она втянула воздух. Она яростно трясла головой, чтобы стряхнуть слёзы. Она прекратила кричать, но её собаки не останавливались, подхватив её голос, и продолжали выть ещё долгое время после того как она перестала, почти заглушив вой Анжелики.

Так много плохих воспоминаний. Воспоминаний, которые она надеялась вычистить из себя, выжечь из своего мозга огнём и кислотой и отдраить стальной щёткой.

В итоге она решила, что несчастна, потому что люди стайные животные. Тейлор, и Лиза, и Брайан могли улыбаться и смеяться, потому что у них была своя стая, у них были члены семьи и друзья. Алек был одиночка, но он мог смеяться и шутить с Брайаном. У них была своя стая, своя тема. Сука не была по-настоящему частью этого.

Сука знала, что она не волк-одиночка по собственной воле, как, например, Алек. Внутри была пустота, какая-то часть её, которая жаждала связи с другим человеком, потому что и она была человеком, и это было то, чего хотели все люди. Всё обернулось так, как обернулось, всё то, на что она не могла повлиять. Ей никогда не предоставилось шанса выяснить, как обращаться с людьми, как позвать их заполнить эту пустоту. Дружба и семья, разговоры и шутки, близость к другим, знание, когда можно вставить слово, а когда промолчать. Предательские мелочи, усеянные сложными нюансами, плохими ассоциациями и ещё худшими воспоминаниями. Даже когда ей каким-то образом удавалось воспринять всё правильно, рано или поздно она всё заваливала. Проще оставить всё как есть, проще даже и не пытаться. Ну а когда они лезли сами, бросали ей вызов и не позволяли остаться в стороне проще всего было применять старый проверенный способ, чем гадать, что ей делать. Жестокость. Угрозы. Это, по крайней мере, заставляло её уважать.

А потом Тейлор предложила ей дружбу. Тейлор без спроса заняла то место, ту пустоту в ней и оставалась, даже когда Сука всё портила. Эта хилячка стояла на своём и не убегала, даже когда Сука её провоцировала. И возможно, на самую малость, на крошечную толику, Сука получила представление о том, чего ей так не хватало.

Только чтобы в итоге обнаружить, что это уловка. Тейлор просто добивалась доверия группы.

И остальные её простили? Вот так просто? Сука видела, как они носятся с этой маленькой предательницей. И она ничего не могла с этим поделать. Тейлор им просто нравилась больше. Они вполне могут оставить Тейлор и прогнать Суку, если до этого дойдёт. Она это нутром чуяла.

Так что она совершила глупость. Она попыталась избавиться от члена команды, и то как она это сделала теперь не давало ей покоя. Больше чем за что-либо ещё, больше, чем за людей, которым она причиняла боль или случайно убила, чем за дни, когда она шарилась по помойкам в поисках пищи, когда она бродяжничала, кочуя по городам одна, больше всего она ненавидела себя за то, как она поступила с Тейлор. Она вела себя, как люди из её плохих воспоминаний, когда воспользовалась доверием, чтобы причинить вред.

И она не знала, что ей с этим делать.

Выстрел оторвал её от размышлений.

— Вперёд! — закричала она. — Вперёд!

Треск выстрелов стал чаще, отдаваясь эхом в ночи, когда её стая появилась на сцене. Анжелика была здесь, её туша бугрилась и топорщилась мышцами настолько, что она не могла даже двигаться так быстро, как бывало. Это было хорошо. Анжелика всё равно теперь не могла двигаться быстро. С тех самых пор, когда на неё напал Туман. Так ей было комфортней, она была большой, сильной, и движение не причиняло ей боль.

Анжелика вздрогнула и попятилась, когда пули попали в неё.

Раздался ещё один выстрел, и Сука увидела вспышку в окне, отблеск чьего-то лица. Она нахмурилась в гневе.

— Напасть! — её голос сорвался на визг. Она соскочила со спины Бентли, чтобы он тоже смог принять участие.

— Принести их! Принести! Пошли!

Как и ранее, её собаки протаранили дом. Но на этот раз они вернулись с людьми в зубах. Руки, ноги и туловища в клыкастых тисках. Мужчины, женщины и дети. Некоторые кричали, когда собаки, не зная своей силы, сжимали зубы слишком уж сильно.

Она отыскала среди них человека, лицо которого мелькнуло в окне и направилась к нему.

— Бля, бля, бля, бля, бля, — как заведённый, повторял мужчина.

— Ты чё, оскорбить меня хочешь, а? Шишку из себя строишь, а?

— Что? — глаза мужчины расширились. Что это он так уставился на неё? Хочет бросить вызов? Или боится? Планирует драку и осматривает окружение? Она могла только гадать.

— Нет, — ответил он, и глаза его забегали по сторонам, как будто в поисках помощи.

Пренебрежение? Сарказм? Ложь?

— Мне кажется, ты не понимаешь, как глубоко вляпался. Ты. Стрелял. В мою. Собаку! — она посмотрела на Анжелику. Её девочка как будто не очень пострадала, но он в неё стрелял! Он мог её убить, если бы пуля попала в нужную точку.

Она пнула его в лицо, и его голова откачнулась назад. Кровь хлынула из носа.