Глава 65. Август, снова (Финал)

В день свадьбы Гермионы с южного побережья пришла волна жары и накрыла поместье Второго Сына, словно тяжёлая шерстяная шаль. Лето окончательно вступило в свои права: выбранная Андромедой глициния каскадами лиловых цветов взбиралась по садовой стене, а пчёлы пьяно и неторопливо перелетали среди купыря и наперстянок.

Гермиона сидела у распахнутого настежь окна спальни, спасаясь от духоты, в одном лишь тонком, почти невесомом халате. Если ветер и поднимался, он был тёплым и приносил с собой запах срезанных цветов, мокрой травы и далёкий гул прибывающих гостей. Гермиона наложила несколько охлаждающих чар, но существовали природные явления, с которыми даже магия не всегда могла справиться. От этого она снова чувствовала себя шестнадцатилетней: вспотевшей у другого окна, другим летом, одинокой так, как тогда ещё не умела выразить словами, и пребывающей в блаженном неведении обо всём, что ждало её впереди.

— Перестань ёрзать, — сказала Лаванда у неё за спиной, вырывая Гермиону из задумчивости. В зеркале туалетного столика она сердито глянула на неё, пропуская между пальцами очередной локон. — Я как раз дошла до самого сложного.

Кроме них в комнате была Флер. Она стояла в углу, направив палочку на платье Гермионы и разглаживая шёлк отпаривающими чарами. Именно Флер сопровождала её на поиски платья — в подобных вопросах её вкусу Гермиона доверяла безоговорочно, — хотя окончательный выбор сделала сама. Шёлк цвета слоновой кости, скроенный по косой так, что ткань мягко струилась по телу. Простой, чуть квадратный вырез обрамлял ключицы; платье держалось на двух тонких перламутровых бретелях. Спина была открыта до самой талии. Гермиона влюбилась в него с первого взгляда в крошечном бутике в Кенсингтоне, куда Флер её практически затащила.

На Лаванде было платье из шалфейно-зелёной органзы, усыпанное нежными цветами; подол лёгкой пеной собирался вокруг щиколоток. На шее сзади был завязан длинный полупрозрачный бант, его концы спускались между лопаток, словно ленты из морского стекла. Возясь с внешностью Гермионы, Лаванда словно ненадолго вернулась к той своей версии, которую Гермиона уже давно не видела: более мягкой, более нежной. И всё же в самых краях её движений по-прежнему ощущалось знакомое напряжение, которое Гермиона списывала на неизменное влияние растущей или убывающей луны.

— Знаешь, — произнесла Лаванда, зажав шпильку губами, — когда ты сказала «маленькая свадьба», я по глупости представила себе что-то действительно маленькое.

— Она и есть маленькая, — возразила Гермиона.

Флер изящно фыркнула.

Поначалу свадьба действительно задумывалась маленькой. По правде говоря, у Гермионы не было никаких особых пожеланий насчёт того, как всё должно быть устроено. Её вполне устроили бы обещания, которые они уже дали друг другу под вязами. Она была бы не против просто отправиться в маггловскую мэрию в свитере и кроссовках.

Драко — нет.

Сначала он пытался делать вид, будто ему тоже всё равно. С плохо скрываемой небрежностью говорил: как хочешь. Но потом Андромеда стала наведываться всё чаще, а Драко начал устраивать с ней долгие чаепития, за которыми они с жаром спорили о достоинствах льна разной плотности и столового серебра гоблинской работы. С совершенно непостижимой серьёзностью они мучительно решали, следует ли подписывать карточки с именами гостей от руки или зачаровать их так, чтобы те начинали порхать вокруг, едва нужный человек займёт своё место.

У Гермионы не хватило духу это остановить. Они оба потеряли слишком многое. Слишком долго говорили друг с другом исключительно на языке горя. Как она могла отказать им в дегустациях тортов и образцах тканей, даже когда список гостей бодро разрастался, а предложенный Андромедой «небольшой обед» превращался в свадьбу сезона? Да, всё это было совершенно необязательно. Но во время войны необходимость диктовала всё. Возможность заботиться о вещах ненужных — лентах, струнных квартетах и амюз-бушах — казалась почти победой, роскошью, которую они с таким трудом заслужили.

И, что было ещё важнее, свадьба дала Драко и Андромеде нечто общее, не требующее от них обоих смотреть прямо в лицо недавнему прошлому. Она вернула их к утешительной привычности традиций: в конце концов, исторически свадьбы объединяли чистокровные семьи (когда не разрывали их на части). Кое-что в этом — разговоры о древних родах и их старинных обычаях — по-прежнему настораживало Гермиону. Но со временем она поняла: далеко не всё в этом было зловещим.

— Вот, — объявила Лаванда, закрепляя последнюю шпильку. Она отступила на шаг и оценивающе оглядела Гермиону. — Сама себя не похвалишь… Но это, пожалуй, моя лучшая работа.

— Ох, Гермиона. Ты прекрасна. Ты как с картины. Если Малфой, увидев тебя, сумеет устоять на ногах, я буду поражена. — С кровати, где она лежала во весь рост и потягивала шампанское, слегка разбавленное несколькими каплями апельсинового сока, Джинни Уизли добавила: — А теперь у меня есть несколько советов насчёт твоей брачной ночи. Понимаю, перспектива исполнения супружеских обязанностей наверняка тебя пугает…

— Мы с Драко вместе уже много лет, Джинни.

— Ну, у меня есть несколько очень конкретных рекомендаций насчёт поз, после которых, думаю, Драко вполне может купить мне новую метлу…

В дверь как нельзя кстати постучали. Флер открыла, впуская Пэнси Паркинсон. Та уже была одета: тёмные волосы уложены в гладкую причёску, на ней — изумрудно-зелёное платье с довольно смелым декольте.

— У южных ворот пресса, — деловито сообщила Пэнси. — Человек пять, как минимум. Кто-то предупредил Пророк, — она критически оглядела Гермиону. — Грейнджер, твои волосы почти выглядят прилично. Макияж делала Браун? Слава богам.

Гермиона отвернулась от зеркала, пока Лаванда довольно расправляла плечи, принимая комплимент: — Никакой прессы. Я же говорила: только семья.

— Боюсь, твои указания и готовность Пророка им следовать пересеклись весьма незначительно. Хочешь, я разберусь?

— Пожалуйста.

— С удовольствием. — На лице Пэнси появилось выражение сдержанного предвкушения. Казалось, ничто не давалось ей естественнее, чем носиться туда-сюда, раздавать приказы и орать на фотографов. Именно поэтому из неё выйдет превосходный член новой правящей партии. — Скажу им, что меры безопасности усилены в связи со всеми недавними… политическими потрясениями.

Их взгляды встретились в зеркале и задержались друг на друге ровно на мгновение, после чего обе отвели глаза. Несколькими неделями ранее Пророк сообщил, что лорд Селвин умер от остановки сердца — естественной смертью, нередко постигающей мужчин его возраста и сложения. Неожиданный поворот событий оставил после него вакуум власти, за который наиболее реакционные фракции Визенгамота теперь яростно грызлись между собой. На фоне этого хаоса Пэнси расцвела. Её рейтинги, и без того высокие, взлетели до почти невероятных значений: оказалось, что зрелище, в котором представители старых чистокровных состояний открыто дерутся за кресло покойника, сделало для её реформаторской программы больше, чем месяцы предвыборной агитации. Перемены начинают выглядеть весьма привлекательно, когда альтернатива — вот это, — сказала она Пророку с той особенной улыбкой, которую приберегала для ситуаций, где уже знала, что победила.

От Гермионы не укрылось и то, что Селвин умер почти сразу после того, как комитет Визенгамота, расследовавший нападение Парвати Патил под Империусом, сослался в своём итоговом отчёте на прискорбную нехватку имеющихся доказательств. Вечером того дня, когда новость разошлась по первым полосам газет, Драко вернулся домой из своей зельеварческой лаборатории, пропахший едким дымом, и поцеловал её с нежностью, которая теперь, задним числом, казалась почти извинением. Гермиона лежала поверх покрывала, свернувшись рядом со своими исследовательскими записями. Драко забрался к ней на кровать и молча обнял, положив подбородок ей на макушку. Через их брачную связь она чувствовала, как что-то внутри него постепенно ищет дорогу к словам: та самая нерешительность, которая обычно предшествовала признанию.

— Ты, наверное, уже читала о Селвине, — сказал он, глядя в потолок.

— Да.

Он тяжело вздохнул: — Я думал о том, что есть вещи, о которых ты, наверное, заслуживаешь… что я должен… Я пытаюсь сказать, что есть вещи, которые я сделал и о которых не… о которых мы не…

— Драко.

Он посмотрел на неё.

— Тебе не нужно исповедоваться передо мной в своих грехах. Я не твоя совесть, — её большой палец скользнул по костяшкам его пальцев. — Я знаю достаточно.

Он долго смотрел на неё, и на его лице постепенно проступило облегчение. Потом поднёс её руку к губам.

— Ты, — произнёс он, касаясь губами её пальцев, — просто неприлично хорошо знаешь, сколько мне можно дать воли.

Она вернулась к своим записям. Он взял с прикроватной тумбочки роман и без единого слова открыл его. Так они и сидели под потрескивание огня в камине. Через некоторое время Гермиона протянула руку и перевернула за него страницу: читать он перестал уже минут десять назад и теперь просто сидел рядом с ней. Они оба это знали, но ни один не произнёс ни слова.

Гермиона знала, на что Драко способен в принципе. И знала, на что именно он способен, когда дело касается её. Он был одним из самых талантливых зельеваров, которых она когда-либо встречала. Он не стал бы действовать небрежно. Она вспомнила вязовую рощу в Италии, где они тайно принесли друг другу клятвы. Кровь на его ладони и на её собственной. Слова, которые он произнёс, стоя перед ней на коленях. Я встану между тобой и всем, что способно причинить тебе вред.

От воспоминания Гермиону пробрала дрожь, несмотря на жару.

— Я разберусь с журналистами, — сказала Пэнси, возвращая её в настоящее. У двери она задержалась, уже положив руку на ручку. — Ты и правда выглядишь прекрасно, Грейнджер. — И исчезла за дверью, отправившись наводить ужас на ничего не подозревающих фотографов.

Гермиона поднялась со стульчика перед туалетным столиком, чтобы осторожно надеть платье через голову. Флер встала у неё за спиной и взмахом палочки застегнула крошечные застёжки. Гермиона посмотрела на себя в зеркало и замерла, ошеломлённая тем, как всё выглядело вместе. В белом струящемся шёлке она казалась до невозможности романтичной. На шее висел амулет Драко, зачарованный сейчас в маленькую зелёную подвеску; в ушах — жемчужные серьги, одолженные Флер. На запястье — часы, которые Молли Уизли подарила ей в семнадцать. Локоны, которые Лаванде удалось заставить слушаться, были собраны в свободный шиньон на затылке; несколько прядей намеренно оставили у висков и вдоль линии челюсти, смягчая черты лица. Кожа выглядела свежей, словно чуть влажной от света, щёки тронул лёгкий румянец, а на губах не было ничего, кроме едва заметного розового блеска.

Она словно светилась. Глаза наполнились слезами, которым Гермиона так и не дала пролиться. Эту часть дня она представляла иначе, хотя никогда не признавалась в этом даже самой себе. Она почти ощущала за спиной присутствие той, кто должна была быть рядом: суетиться вокруг неё, успокаивать и изо всех сил стараться не расплакаться. Здесь должна была быть её мама. Мысль пронзила Гермиону так резко, что она едва не согнулась пополам.

Джинни без всяких просьб вложила ей в руку платок.

— Простите, — Гермиона шмыгнула носом и возненавидела то, каким тонким прозвучал её голос. — Простите, я не знаю, почему… Я просто подумала о родителях и…

— Всё хорошо, — сказала Джинни, тёплой ладонью медленно поглаживая её между лопаток. — Они бы очень тобой гордились.

— Они так его и не узнали, — прошептала Гермиона, лишь произнеся это вслух, поняв, насколько сильно её ранит эта мысль.

Её родители знали ужасного светловолосого мальчишку из школы лишь как имя, связанное со старыми обидами; как бледное лицо, мелькнувшее когда-то в книжном магазине; как противника из историй, которые Гермиона смягчала или вовсе оставляла при себе. Они так и не узнали мужчину, которым он стал. Не увидели, как их дочь влюбилась, и как её полюбили в ответ.

— Твои родители не успели узнать Драко, — сказала Джинни, словно озвучивая её мысли. — Но мы знаем. Мы всё видим. Они бы тоже увидели.

Где-то на другом конце света, в доме в пригороде Брисбена, супруги-пенсионеры по имени Уэнделл и Моника Уилкинс готовились ко сну, не подозревая, что их дочь выходит замуж. Гермиона пыталась сохранить их в памяти, столько раз складывала и перекладывала заново мелкие подробности их жизни, что уже не могла отличить воспоминания от того, что додумала сама. Она больше не знала наверняка, как они выглядят. Не знала, подстригла ли мама чёлку, отпустил ли отец бороду. Но знала, что они в безопасности. Что они живы. Она позаботилась об этом, какой бы высокой ни оказалась цена, и в большинстве дней этого было достаточно.

Больше всего на свете ей хотелось, чтобы они были счастливы. Чтобы у них всё было хорошо. Чтобы где-то глубоко, в той части сознания, что продолжает жить во сне, они всё-таки знали. Что их дочь прошла через всё это и нашла дорогу дальше. Что, вопреки всему, с ней всё хорошо.

— Ладно, — сказала Гермиона, улыбнувшись сквозь слёзы; голос дрогнул лишь самую малость. — Не будем заставлять жениха ждать.

*

Спускаясь по лестнице, Гермиона остановилась у больших окон и стала смотреть, как гости занимают расставленные на лужайке стулья. От зрелища разных глав собственной жизни, внезапно оказавшихся одновременно в одном месте, почти кружилась голова. Церемонию устроили на южной лужайке. Старый каменный фасад возвышался над садами мягкими слоями медового камня и высоких окон с переплётами, а трубы резко выделялись на фоне выцветшего голубого неба. Светлые деревянные стулья стояли двумя ровными рядами по обе стороны травяной дорожки. Вдоль неё тянулись белые зонтики от солнца и пышные композиции из садовых цветов: наперстянки и душистого горошка, раскидистых роз, дельфиниумов, ниспадающего плюща и ветвей зелени, подрагивавших в жарком воздухе.

Чуть дальше, у обнесённого стеной сада, стояли два больших шатра. Их полотняные стенки время от времени приподнимались, впуская тот скудный ветерок, которым этот день всё-таки соглашался поделиться. Под свисающими краями тентов лениво шевелились светлые гирлянды флажков, а гости тем временем начали прибывать уже непрерывным потоком. Каждый появлялся с помощью специального Портключа, индивидуально настроенного на своего владельца — разработка самой Гермионы: передать его другому было невозможно, а после первого же использования он переставал действовать. На их создание ушла почти половина месяца; архитектура чар оказалась кропотливой и капризной, хотя Гермиона прекрасно знала, что строгой необходимости в таких мерах уже не было. Война закончилась. Селвин был мёртв. Но от привычек, которые когда-то помогали выжить, не так-то просто отказаться.

Гости выходили в сад небольшими группами, переговариваясь и восхищённо вздыхая при виде лужайки. На них были летние мантии, на шеях поблёскивал жемчуг, а зачарованные шляпы отбрасывали тень на лица. Артур помог Молли занять своё место — та уже была заметно растрогана и, не успев пройти и десяти шагов от ворот, успела промокнуть платком уголки обоих глаз. Рядом Билл отчаянно укачивал что-то воркующую Виктуар. Шествие Уизли замыкал Джордж в на редкость строгой мантии с отделкой глубокого бордового и золотого цветов, в точности такой же, как на Перси. Перси выглядел так, словно только что откусил лимон: — Поразительное совпадение! — громогласно объявил Джордж, не обращаясь ни к кому конкретно. — Должно быть, у нас один портной.

Она увидела Хагрида, шагавшего по садовой дорожке в ужасном оранжевом костюме; профессора Макгонагалл в третьем ряду, в мантии из тёмной шотландки, с чертополохом, приколотым к лацкану. Нимфадора Тонкс сидела со своим спутником — высоким волшебником с несколько разбойничьим видом и тёмными татуировками, расползавшимися по предплечьям. А чуть дальше, всего несколькими рядами позади, сидели те, кто взрослел вместе с Гермионой. Невилл, красивый и крепкий, терпеливо позволял Пэнси поправлять ему лацканы. По другую сторону от него Луна, в бледно-жёлтой мантии, расшитой вручную какими-то существами, казалось, смотрела прямо на солнце. Лаванда устроилась в третьем ряду рядом с Парвати, уже свободной от Империуса и снова похожей на саму себя. Напротив сидели Тео Нотт и Блейз Забини, тем же утром прилетевший из Италии под руку с Алессандрой Веленци. Оба итальянца выглядели до жути привлекательными и носили на лицах выражение людей, которых по жизни ничто особенно не впечатляет.

Гермиона продолжила спускаться, одной рукой приподнимая юбку, чтобы подол не попал под туфли, но на повороте лестничной площадки остановилась, услышав внизу голоса Драко и Андромеды, севшие от нахлынувших чувств.

Разумнее всего было бы дать им знать о своём присутствии и повести себя как взрослая ведьма, которая, строго говоря, уже вышла замуж за этого мужчину и потому не имела ни единой рациональной причины переживать из-за того, что он увидит её в свадебном платье до церемонии. Забавно, какие мелкие суеверия всё-таки цепляются за человека.

Вместо этого она отступила обратно в тень лестницы и заглянула вниз, в холл. Драко стоял там в тёмном костюме — строгий, элегантный и до неприличия собранный, хотя Гермиона слишком хорошо знала его, чтобы доверять внешнему спокойствию. Перед ним стояла Андромеда в церемониальной мантии, держа обеими руками длинную узкую шкатулку из тёмного дерева. Внутри лежал нож — узкий, серебристо-блестящий, с тёмной рукоятью, отполированной до гладкости годами и множеством прикосновений. На конце рукояти чернёным серебром был выложен герб дома Блэков.

— В нашей семье матери по традиции дарили детям серебряный клинок утром в день свадьбы, — сказала Андромеда. — Сейчас это уже не в моде. В других родах предпочитают запонки, часы и тому подобное. Но прежде у него было вполне практическое назначение: прочерчивать линии защитных чар на пороге нового дома, вскрывать запечатанные контракты. Подрезать фитиль первой свечи, зажжённой у семейного очага. Для кровавых обрядов.

Драко поднял голову. Гермиона увидела, как дрогнуло его горло, когда он сглотнул.

— Кровавых обрядов? В смысле…?

Андромеда без тени смущения кивнула: — Моя мать отдала его мне перед свадьбой с Розье. — Подушечкой большого пальца Андромеда провела по гербу Блэков. — После того как я вышла за Теда, я собиралась его выбросить. Почти выбросила. А потом подумала, что лучший способ утереть нос родителям — использовать его в нашем обряде связывания. Кровь магглорождённого, смешивающаяся с кровью Блэков. Мать умерла бы от стыда, — она посмотрела на Драко и печально улыбнулась. — По обычаю твоя мать должна была подарить тебе клинок Малфоев. С какими-нибудь вычурными гравировками змей и всё в таком духе. Но я хотела отдать тебе этот. Чтобы ты помнил, откуда ты родом. И чтобы помнил её.

Драко склонил голову над клинком.

— Спасибо, — произнёс он с той осторожной формальностью, по которой Гермиона сразу поняла: от самообладания у него осталось совсем немного.

Похоже, Андромеда это тоже поняла. Черты её лица смягчились.

— Она любила тебя, — сказала она. — Она любила тебя, и ты никогда, никогда не должен об этом забывать.

Она достала из шкатулки ножны из чёрной кожи, украшенные едва заметным серебряным узором из звёзд, и аккуратно закрепила их под его пиджаком. Движения её были быстрыми и деловитыми, но Гермиона видела, сколько в них заботы. Видела, как Драко неподвижно стоял, пока Андромеда возилась с ним; как, когда она закончила, его рука на мгновение легла туда, где клинок теперь покоился у рёбер.

— Вот и всё, — сказала она. — Иди, пока твоя невеста не передумала.

— Не передумает, — ответил Драко.

Гермиона едва не рассмеялась.