Глава 43: Сорок три

Неудивительно, что и в ту ночь Гермиона так и не сомкнула глаз.

Рон ушел, а она целую вечность простояла неподвижно посреди залитой лунным светом комнаты. Придет ли когда-нибудь конец этим мучениям и сердечной боли? Суждено ли ей испытать хоть что-то, кроме абсолютного опустошения?

Опустошение. Именно это чувство сквозило в каждом слове, в каждом жесте Рона. Что, если бы она позволила ему поцеловать себя, прикоснуться к ней? Она могла бы подарить ему мгновение утешения, совсем как то, что она сама украдкой взяла у Пита год назад. О, но с Роном это никогда бы не вышло так отстраненно и безлико.

Ужас сковал ее так сильно, что не осталось сил даже на слезы… да и какое право она имела плакать? Она ранила его… ранила так жестоко.

Словно сломанная кукла с железными шарнирами, она вернулась на свое место у окна и свернулась в комочек, притянув колени к груди. Так она и просидела, пока луна не растворилась в постепенно светлеющем небе.

На рассвете где-то вдали по полю пробежал человек с собакой. Чуть позже на подоконник опустилась крошечная птичка и стряхнула росу с коричневых крылышек. Миссис Уизли вышла покормить кур. Высоко в небе прочертил белый след самолет.

А затем дверь в комнату Джинни с треском распахнулась, и на пороге возник Гарри.

— Какого черта произошло, Гермиона? — требовательно бросил он.

Гермиона даже не шелохнулась в своем углу, лишь тяжело вздохнула, отводя взгляд от взбудораженного друга и снова уставившись в окно.

— Не надо. Пожалуйста.

— Чего не надо?! — взорвался Гарри. — Рон разбудил нас с Джинни в состоянии полнейшего бешенства, бормоча что-то о том, что ты… предательская сука, и вышвырнул нас из своей комнаты. Теперь он заперся там и отказывается выходить. Так скажи мне! Что случилось?

— Гарри… пожалуйста.

— Гермиона, он, блядь, плакал.

Она крепко зажмурилась, пытаясь совладать с тошнотворным узлом, стянувшим внутренности.

— Он сказал, что влюблен в меня, — прошептала она.

Гарри молчал так долго, что она невольно обернулась проверить, здесь ли он еще. Он стоял на месте — с растрепанными волосами и абсолютно сбитым с толку выражением лица.

— О…кей? — неловко протянул он. — Это ведь… хорошо, да? Ты же так долго хотела это услышать. Как же тогда всё полетело к чертям?

— Гарри… — пробормотала она и снова отвернулась.

— Ты ведь не… — недоверчиво выдохнул он. — Ты… Ты ведь не отвергла его, верно?

Ее молчание было красноречивее любых слов. Она чувствовала, как его гнев и неверие отравляют воздух, окутывая ее удушливым коконом.

— Отвергла?! Гермиона, какого хре… Почему?!

— Я не испытываю к нему подобных чувств.

— С каких это пор?! — бушевал он. — Я годами наблюдал за вами: как вы ходите друг вокруг друга кругами, ссоритесь, изводите друг друга мелочной ревностью, превращая мою жизнь в чертов кошмар… и когда он наконец решает вести себя как мужчина, ты вдруг «не испытываешь к нему подобных чувств»? В этом нет никакого смысла!

— Это не было «вдруг», — глухо отозвалась она (только не смей плакать).

— С каких же пор тогда?

— Уже какое-то время.

И это было все, что она намеревалась сказать.

— Еб твою мать, — прорычал Гарри. — Как ты могла так с ним поступить? Он был в таком состоянии… не было никакой нужды так топтаться по его сердцу…

— Думаешь, я этого хотела? — прошипела Гермиона, вскакивая на ноги и надвигаясь на него. — Ты правда веришь, что я хотела причинить ему боль? А что, по-твоему, мне оставалось делать?!

— Ты могла бы дать ему шанс! Могла бы сделать так, чтобы он чувствовал себя хоть чуточку менее паршиво!

— И как долго? Как долго мне следовало бы ломать эту комедию, прежде чем разбить его сердце стало бы «нормальным»?

Гарри шумно выдохнул, нервно пятерней зачесывая волосы назад.

— Это не было бы чертовой комедией. Он сходит по тебе с ума. Видела бы ты, что показал ему крестраж перед тем, как он его уничтожил. Там всё было в основном о тебе. И когда-то ты тоже его хотела… может, если бы ты дала ему шанс, ты бы… — он осекся.

— Я бы что? — выплюнула Гермиона с едва сдерживаемым отчаянием; ее ноги дрожали от напряжения — так тяжело было просто устоять на месте. — Стерпится-слюбится? Может, я бы решила: а что, почему бы и нет? Когда это я была настолько легкомысленной, Гарри? Когда ты видел, чтобы я принимала необдуманные решения? Думаешь, я пошла на поводу у случайной прихоти, когда осознала, что не люблю Рона в этом смысле?!

— Нет… — устало вздохнул он. — Конечно нет…

— Тогда что, Гарри? Что, что, что?! Мы совершенно не подходим друг другу — и ты это знаешь. Ты это знаешь. Все могло обернуться куда более уродливо… и сдаться было бы нечестно… по отношению к нему… ко мне… Я знаю, теперь он меня ненавидит… и, наверное, никогда не перестанет ненавидеть… Я сама ненавижу себя, Гарри… Я… Я…

Она задыхалась, судорожно хватая ртом воздух, а Гарри таращился на нее в расширяющемся от ужаса оцепенении. Она снова резко отвернулась от него, метнулась обратно к окну и прижалась лбом к согретому солнцем стеклу. В глазах мутилось — значит, слезы все-таки взяли свое.

Она услышала шарканье его ног и решила, что он уходит… пока не почувствовала, как на ее плечи легли две тяжелые руки. Гарри пристроил подбородок на ее макушке и тихо пробормотал:

— Прости. Я просто очень хотел, чтобы случилось хоть что-то хорошее, понимаешь?

Гермиона моргала до тех пор, пока пелена слез не рассеялась. Выглянув в окно снова, она увидела Джинни: верхом на метле та кружила над фруктовым садом на головокружительной скорости.

***

Реальность неумолима, и она требует упомянуть еще и об этом:

Жизнь продолжается.

Гермиона твердо придерживалась своего правила не притрагиваться к «Пророку» с той самой пресс-конференции Гарри в Министерстве. И лишь благодаря мистеру Уизли, который каждый вечер возвращался с работы, нагруженный новостями, она имела хоть какое-то представление о происходящем. Временно ему поручили кропотливый труд: просеивать горы документов за прошедший год, выявляя тех, кто остался верен режиму Волан-де-Морта.

Благодаря ему Гермиона знала о сотнях несчастных, подвергшихся заклятию Империус; о сотнях преследуемых, которым теперь выплачивали репарации. Знала, что всех дементоров согнали и заперли в самых глубоких камерах Азкабана, а саму тюрьму теперь охраняют мракоборцы. Знала о лихорадочной череде ускоренных судебных процессов — порой до десяти в день, — проводимых Визенгамотом. Пожирателей Смерти, коррумпированных чиновников, егерей и им подобных пачками отправляли за решетку. До Гермионы долетали имена:

Яксли

Амбридж

Кэрро,

Долохов

Нотт-старший

Сивый… все они были заперты навсегда.

Вечером на шестой день после войны мистер Уизли шагнул из камина и бросил газету на кухонный стол. Затем он решительно подошел к шкафу и начал доставать стаканы.

Остальные обитатели комнаты — все семейство Уизли (за исключением Джорджа), Ли Джордан (единственный, кого Джордж впускал к себе), Гарри и Гермиона — сгрудились у стола. Заголовок гласил:

— Августус Руквуд, бывший Невыразимец и признанный Пожиратель Смерти, приговорен к пожизненному заключению.

Миссис Уизли издала надрывный, стонущий вопль и рухнула на ближайший стул. Флёр тут же обняла её за плечи. Все остальные застыли… от облегчения ли? От горечи? От чувства тщетности бытия? Потрясенные оглушительной пустотой возмездия?

Мистер Уизли протянул каждому по стакану, до краев наполненному огневиски.

***

Седьмой день застал их всех в саду за домом Андромеды Тонкс, снова облаченными в строгие черные мантии. И снова пульсирующее цветение лета словно насмехалось над происходящим: сад был переполнен маками и пионами.

В тени пышного каштана покоились три гроба.

Андромеда замерла перед ними, подобно изваянию. К груди она прижимала сверток одеял, в котором спал крошечный Тедди Люпин. Её лицо было воплощением изящества и самообладания; в ней безошибочно узнавались черты Беллатрисы, но вместо вспышек безжалостного безумия они источали сдержанность и достоинство. На это было невыносимо больно смотреть.

Полным контрастом ей по правую руку стояла профессор Стебль: растрепанная, надломленная, она горько рыдала в перепачканный носовой платок.

— Я гордая пуффендуйка, так и знайте, — говорила Тонкс с сияющей усмешкой. — Это лучший факультет на свете. Знаете, на пятом курсе я усадила всех — от первоклашек до семикурсников — в гостиной и научила их петь «Yellow Submarine». Мерлин, как же она привязалась! Стала нашим гимном. Стебль от неё просто на стену лезла!

По левую руку от Андромеды стоял Малфой, и его манера держаться была сродни теткиной. Челюсти плотно сжаты, кулаки сцеплены, взгляд опущен. Тео стоял рядом, столь же сумрачный, обнимая за плечи Луну, которая тихо плакала. Даже Ксенофилиус на этот раз сумел выбраться. В ярко-синем инвалидном кресле, в сопровождении целителя, он выглядел пугающе истощенным, почти скелетом. Его когда-то пышная шевелюра поникла.

Уизли стояли тесной группой, глядя на Андромеду с глубоким, молчаливым пониманием. Все, кроме Джорджа. Миссис Уизли часами стояла под его дверью, умоляя выйти, но тщетно. Здесь были почти все: Кингсли с небольшим отрядом мракоборцев, Хагрид, Макгонагалл, Флитвик, Гестия и… честно говоря, все-все-все.

— Эй, привет, — сказала розововолосая женщина, едва заметно махнув рукой. — Я Тонкс. И не слушайте, что другие говорят о моем имени, ладно? Рада познакомиться.

Ближе всех к гробу Люпина понуро стоял Гарри, оплакивая потерю еще одного человека, заменившего ему отца.

— Ты самая умная волшебница своего возраста из всех, кого я встречал, Гермиона.

— Это не так. Будь я хоть чуточку умнее, я бы всем рассказала, кто ты такой!

Вот кем был Римус Люпин: одним из самых храбрых людей, которых она когда-либо знала. Храбрым за то, что не позволил недугу сломить себя; за то, что продолжал жить, даже когда все, кто был ему дорог, погибли; за то, что пережил смерть человека, которого любил; за то, что остался бесконечно добрым, а не озлобился; за то, что отбросил все сомнения и страхи, чтобы стать хорошим отцом своему сыну.

Сыну, который никогда его не узнает. Боже, как же всё это было беспросветно.

Лишь спустя мгновение после того, как Кингсли укрыл гробы плитами нежно-серого мрамора, Тедди Люпин проснулся. Его громкий, заливистый плач прорезал тяжелую, давящую атмосферу прощания. Андромеда тут же развернулась и пошла к дому, склонив голову и баюкая, утихомиривая сверток на руках. Малфой и миссис Уизли последовали за ней.

***

На восьмой день Гермиона побывала на трех похоронах.

Сначала хоронили Диггла, на крошечном кладбище где-то в Сомерсете. Его жена была настолько же высокой, насколько он был низким — она удивительно напоминала цаплю. Его предали земле всего через пару минут после восхода солнца, и кристально-белое надгробие вспыхнуло золотом, когда его коснулись первые утренние лучи.

Всего четыре часа спустя Гермиона стояла между Гарри и Дином на магловском кладбище, присутствуя на отпевании Колина Криви. Она не видела почти ничего, кроме Денниса — такого крошечного и потерянного, отчаянно цепляющегося за мать. Проститься пришли почти все гриффиндорцы, а также множество ребят с других факультетов, учившихся с Колином на одном курсе. Прежде чем гроб опустили в могилу, Невилл и Симус накрыли его пламенно-алым гриффиндорским знаменем.

Позже, незадолго до пяти часов, она сидела перед небольшим склепом, примыкающим к довольно внушительному поместью. Как символично, подумала она, что вечернее небо окрасилось в лавандовые тона. Звучала речь о прекрасной девушке с прекрасной душой, но всё, о чем могла думать Гермиона, — это о девчонке, которая обзывала ее скучной, заносчивой, зубрилой, уродиной…

Прекрати.

Мать Лаванды (постаревшая и более пышная копия своей дочери) и отец (высокий, смуглый мужчина с редеющими волосами) были вне себя от горя. Парвати и Падма сидели через три ряда от нее — застывшие, словно их перенесли сюда прямо из Большого зала неделю назад, даже не нарушив оцепенения.

Звучала еще одна речь — о храброй, волевой девушке с золотым сердцем… и это была чистая правда. В конечном счете, именно такой Лаванда Браун и оказалась.

Ее… ох… тело… укутанное в нежно-розовый шелк, внес внутрь склепа рыдающий отец. Собравшиеся провожали ее стоя. Гермиона не могла не заметить Рона — с поникшими плечами и глазами, полными слез, — она подошла к нему и взяла его за руку.

Он позволил ей держать свою ладонь… целых пять минут… пока церемония не подошла к концу. А затем резко вырвал руку и умчался прочь.

*

Ночью она свернулась калачиком под тонкой льняной простыней, а в ее голове прекрасной, непрекращающейся петлей играла песня «Moon River». На соседней кровати лежала раздосадованная Джинни, которая винила ее в том, что больше не может проводить ночи с Гарри.

Two drifters off to see the world

There’s such a crazy world to see

Безумный мир оказался плоской равниной, где земля была устлана ковром из глинистого, охристого песка, сквозь который лишь изредка пробивались короткие стебли хрупкой, пожелтевшей травы. Кое-где торчали бесплодные деревья со скрюченными ветвями. Воздух мерцал и шел рябью от невыносимого зноя.

…Chasing after our rainbow’s end…

Линию горизонта очерчивала лиловая гряда гор. Посередине возвышались полуразрушенные остовы Вавилонской башни, откуда вереница… ворон? Дементоров?.. вырвалась наружу и взмыла широкой дугой прямо над ее головой. Небо было бледно-голубым. Безоблачным. Сияющим. Гермиона обернулась, провожая взглядом их полет…

…My dream maker

Heartbreaker

Wherever you’re going I’m going the same…

Она целую вечность бежала по пустыне, не отрывая взгляда от темных летящих силуэтов, полуслепая от ослепительного неба.

..What I see, who I become

We’re all chasing after our end

Chasing after our ends…

Она споткнулась и, падая, пронзительно закричала. Горячий песок обжег кожу. Судорожно вздохнув, она приподнялась, чтобы посмотреть, обо что споткнулась… и увидела череп, высеченный из лазурита. И тут один из черных силуэтов в небе ринулся на нее… ближе… еще ближе… это была Беллатриса. Она набросилась на нее, нависла сверху… ее обезумевшее лицо заполнило всё поле зрения Гермионы…

— КАК ТЫ ПРОНИКЛА В МОЙ СЕЙФ?! — истошно завизжала Беллатриса. — Нет… пожалуйста… — выдохнула Гермиона.

Внезапно все летящие черные твари сомкнулись вокруг… стали оранжевыми… пылающими… они превратились в безжалостные языки бушующего Адского пламени…

— НЕТ!

Она была в комнате Джинни, резко сев на постели. Задыхаясь. Вся в поту. Содрогаясь от крупной дрожи. Она озиралась по сторонам в затуманенном от ужаса оцепенении. В темной комнате глаза Джинни казались абсолютно черными, когда она смотрела на нее, прежде чем снова устремить свой пустой, отсутствующий взгляд в потолок.

***

Утром девятого дня Гермиона сидела за кухонным столом семейства Уизли и лущила горох. Она с головой растворилась в отупляющей обыденности этого занятия, не обращая внимания ни на Джинни, которая, тяжело ступая, вышла в сад со своей метлой, ни на Гарри, последовавшего за ней со своей.

Плюх-плюх-плюх — горошины выскальзывали из стручков прямо в миску перед ней.

Но она не могла проигнорировать громкие крики, внезапно раздавшиеся откуда-то сверху. Она даже не успела подняться, как — бум, бах, трах — по лестнице, тяжело громыхая, скатился клубок тел.

— НЕТ! НЕТ! — миссис Уизли то ли рыдала, то ли кричала. — Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ МОГУ! Он должен поговорить со мной! ОН ДОЛЖЕН!

— Мам… — взмолился Чарли. Он намертво обхватил ее руками, пытаясь удержать от того, чтобы она снова не бросилась вверх по лестнице.

— НЕТ! — пронзительно завизжала миссис Уизли. — Он должен выйти! Он должен со мной поговорить! ДЖОРДЖ! ДЖОРДЖ! Я ТВОЯ МАТЬ, И ТЫ БУДЕШЬ МЕНЯ СЛУШАТЬ!

— Мам, пожалуйста, успокойся…

Рон и Перси тоже спустились на кухню, со скорбью и жалостью глядя на мать.

— Он был моим сыном! Фред был моим мальчиком, и я потеряла его! Я потеряла одного мальчика и не потеряю другого! ДЖОРДЖ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ — ДЖОРДЖ! НЕМЕДЛЕННО СПУСКАЙСЯ СЮДА!

— Мам, — твердо сказал Перси. Он встал прямо перед ней и опустил обе руки ей на плечи. — Мам. Хватит. Пожалуйста, мам.

— Он… Джордж… Я… Ох, Фредди…

С этими словами миссис Уизли окончательно сломалась, покачнувшись и безвольно рухнув в объятия Перси. Он увел ее в гостиную, мягко приговаривая:

— Чшшш, все будет хорошо…

— Нет… Нет… Не будет…

Когда они ушли, Чарли тяжело выдохнул. Он порылся в кармане, доставая пачку сигарет, и, шаркая ногами, вышел в сад. Дверь за ним с громким стуком захлопнулась, оставив Гермиону на кухне наедине с Роном.

— Понравилось представление? — презрительно усмехнулся он.

Гермиона уставилась на него широко распахнутыми глазами; ее подбородок предательски задрожал.

— Наверное, весело, а? Наблюдать за разрухой со стороны? Потому что идеальная Гермиона Грейнджер не потеряла ровным счетом ничего. Даже ебаная война не смогла тебя зацепить. Идеальная, просто идеальная. Ты жива, твои блядские дружки-слизеринцы живы, ты скоро уедешь и вернешь своих родителей… В жизни Гермионы Грейнджер всё просто охуительно прекрасно.

— Рон… — жалобно прошептала она.

— Мы потеряли всё… всё. А ты не потеряла ничего. Не то чтобы тебя это волновало, верно? Я видел тебя на похоронах Фреда… как ты мило любезничала с ебаным Малфоем.

— Рон, — сдавленно пискнула она, — Рон, я не…

— Нет. Ты. Это. Делала. Просто… убирайся отсюда. Блядь, почему ты вообще здесь? Какого хера ты здесь забыла? Просто убирай…

— Заткнись, Рон. Заткнись немедленно.

И Гермиона, и Рон вздрогнули, резко обернувшись к двери. Сами того не заметив, они пропустили возвращение Гарри и Джинни, которые теперь застыли в дверном проеме с одинаково ошеломленными и полными ужаса лицами.

— А что? — ядовито выплюнул Рон. — Я просто говорю правду. Она, — он злобно ткнул пальцем в Гермиону, — живет за счет нашего великодушия, охуенно весело проводя время, шлюхаясь со слизеринскими выблядками…

— Не смей так о ней говорить! — проревела Джинни, выхватывая палочку. Но Гарри, сработав на рефлексах ловца, перехватил ее запястье прежде, чем она успела нанести какой-либо урон. — Пусти меня, Гарри!

— Давайте все… пожалуйста, успокоимся… — с отчаянием прошептал Гарри.