Глава 89: Восемьдесят девять

Существовал особый вид скорби — болезненно-острая, въевшаяся глубоко в подкорку скорбь, — что таилась прямо под кожей. Это была скорбь ребенка, и от того, чтобы вырваться наружу, ее всегда отделял лишь один провокационный вопрос.

Она могла прорваться, когда ты, свернувшись калачиком на подоконнике, изнывала от отвращения к тому чудовищному поступку, который планировала совершить по отношению к собственным родителям, а друг спрашивал: «Что случилось?».

Она могла прорваться, когда ты, только-только совершив это самое чудовищное злодеяние, присаживалась на край постели едва проснувшейся подруги, а она спрашивала: «Как твои родители?».

Боже. Как бы хладнокровно она ни пыталась к этому подойти, скорбь пробуждалась.

Все еще обернутая в полотенце, отсутствующе глядя на свой шкаф, Гермиона смахнула слезинку из-под глаза.

Скорбь продолжала сочиться наружу. Порой беспомощно, порой неожиданно, а порой — принося катарсис. Замри она хоть на мгновение, и эта скорбь вырвалась бы лентами, мумифицируя ее заживо. Быть может, с годами, когда панцирь взрослой жизни окрепнет и обрастет новыми слоями, эта скорбь окажется погребена и раскрошена, словно пласт выветрившихся скальных пород.

Прошлым вечером скорбь Драко вырвалась наружу — беспомощно, да. Неожиданно, несомненно. Принеся катарсис… Она надеялась на это.

Она могла выплеснуться лишь в том случае, если он ей доверял, и все же, сбегая, он даже не смог посмотреть ей в глаза.

Она жалко вцепилась в край полотенца, совершенно не готовая влачиться сквозь еще один день. Ей хотелось бежать без оглядки часы напролет.

Гермиона собралась на работу.

Снег продолжал свой натиск, но Министерство позволяло им делать вид, что на улице ясно и солнечно, пока они прятались внутри своего муравейника. В тот день все казалось ей особенно антиутопичным; и это впечатление лишь крепло, пока она корпела над свидетельскими показаниями, сквозящими крайним нежеланием говорить откровенно, и никого не волновало, что транснациональная корпорация рвет и мечет, ополчившись против одной-единственной нищей ведьмы.

В обеденный перерыв она спустилась в столовую, чувствуя, как сердце сжимают тиски. Драко там не было.

В конце рабочего дня она брела к атриуму мучительно медленно… всё впустую.

***

Она едва успела опуститься на стул в своем кабинете, как по Министерству разнеслось завывающее уведомление.

«ВЕРХОВНЫЙ ЧАРОДЕЙ АКИНГБАДЕ СОЗЫВАЕТ ЭКСТРЕННОЕ СОБРАНИЕ МКВ. ВСЕМ ЧЛЕНАМ И ПРЕДСТАВИТЕЛЯМ НЕМЕДЛЕННО СОБРАТЬСЯ!» Гермиона, Кэти и Такуми выглянули в фойе, пока мадам Баррос стремительно выбегала на зов.

Позже они узнали (от своей секретарши, которая услышала это от помощницы мадам Мандрагоры, которая дружила с мелким клерком и мастером подслушивать из Отдела международного магического права), что Химера прорвала защитные чары вокруг магического заповедника на Родосе и ворвалась в, к счастью, отдаленную часть магловской стороны горы Акрамитис. Ее видели по меньшей мере два десятка маглов, и один человек погиб.

Трагедия — но Гермиона осталась равнодушна. Она просто не знала, откуда, из каких глубин своего тела ей черпать еще хоть каплю сочувствия.

Она вновь медленно побрела к каминам и отошла в сторонку, пока мимо шествовала министерская серая масса. Группами, парами или поодиночке. Поток не иссякал довольно долго, пока не поредел до редких отставших, словно скупые капли после ливня.

А затем осталась только она, в полном одиночестве. Разом померкли все лампы, удлиняя тени и приглушая сияние мемориального обелиска.

Она прождала тридцать пять минут. Еще пять, и она сдастся.

Прошло три минуты, прошло четыре, прошло пять.

Что ж, еще две.

Судьба та еще затейница, не так ли? Она непременно подстроит так, что Драко решительным шагом войдет в атриум ровно в тот момент, когда она шагнет в камин. И не имело значения, прождет ли она еще две — ладно, три — минуты, или целых шестьдесят.

Из-за золотых ворот раздалось множество шагов. Когда они завернули за угол, она увидела, что их и впрямь было множество. Всего четырнадцать человек, двое из которых были одеты в мантии с меандром, пущенным по подолу. Все они уставились на одинокую девушку, стоявшую в пустом, погруженном во мрак атриуме.

Почему было так холодно?

Драко сурово нахмурился, отделяясь от группы. Фиона последовала за ним.

— Грейнджер? — Он остановился перед ней.

— Да.

— Ты в порядке?

— Да.

— Привет, Гермиона.

— Привет, Фиона.

Раздался шум, когда все остальные удалились.

— Как обстановка? — затараторила Гермиона. — Вы там, наверное, с ума сходите.

— О да, — без энтузиазма рассмеялась Фиона. — Мы весь день убили на то, чтобы инцидент не просочился в магловские новости. Люди делали фотографии и эти их вид-е-о… такой кошмар.

— Хм.

Драко рявкнул:

— Почему ты до сих пор здесь?

— Я. — Его выражение лица, такое неприступное, заставило ее замяться. И разозлиться. И ощутить усталость. — Хотела перекинуться с тобой парой слов.

Повисла затяжная пауза.

Ей следовало просто пойти домой.

Фиона выдавила из себя еще один смешок.

— Что ж, полагаю, мне пора идти. Ха-ха. Постарайся хоть немного повеселиться на Родосе, Драко.

Они остались одни. Повисла еще одна затяжная пауза.

— Ты отправляешься на Родос? — спросила Гермиона, вдобавок ко всему прочему чувствуя себя полной дурой.

— Портал сработает через… — Он взглянул на часы. — Шестьдесят восемь минут.

В горле встал ком.

— Это безопасно?

— Я не собираюсь вступать в рукопашную с этой тварью. — Невысказанное: «Идиотка». — Ее уже обезвредили.

— Верно.

Затем она заметила предметы в его руках. Дипломат в правой, а в левой…

— Портал в виде формы для торта, — пробормотала она.

— Не думаю, что нам есть о чем разговаривать, — сказал он. Резко и подозрительно.

Его настороженность помогла ей влить немного стали в свои нервы. Она отвела взгляд от портала, готовая встретить его во всеоружии.

Он пристально смотрел на ее губы.

— Тео сегодня работает допоздна, и я подумала, может, ты захочешь зайти.

— Мне нужно собрать вещи для поездки, — тут же ответил он.

— Конечно.

— Ты могла бы пойти ко мне.

Его глаза метнулись вверх, встревоженные собственными словами и безмолвно приказывающие ей отказаться.

Она не отказалась. Его лицо стянуло от неодобрения.

Несколько долгих, застывших мгновений казалось, будто они проверяют друг друга на блеф…

…А затем они вместе направились к ближайшему камину.

Она молчала, и он молчал, пока они пересекали гостиную и шли по коридору в его квартире. Он толкнул свою дверь и придержал ее для нее, и она слегка кивнула в знак немой благодарности, переступая порог.

Вспыхнули лампы. Она с любопытством огляделась, словно никогда прежде здесь не бывала.

Он прошел мимо нее — каждый малейший звук эхом отдавался в тишине — и опустил свой дипломат и портал на консольный столик у двери. Она принялась разглядывать весьма декоративные ножки столика, борясь с желанием начать нервно ерзать и ляпнуть какую-нибудь (глупость), чтобы развеять повисшую в воздухе неловкость.

Он подошел к стене возле своего стола и трижды постучал по ней, открывая проход в гардеробную. Он вошел туда и вернулся уже без мантии. Затем приблизился к большой золотой клетке, откуда бережно достал Родиона и понес к окну, чтобы выпустить.

Наконец, он остановился прямо перед ней и без слов просунул пальцы под ремешок ее сумки, стягивая ее с плеча. Та воспарила и опустилась рядом с формой для торта. Каждая черточка его облика буквально кричала: ну, и что теперь?

Она чувствовала себя незваной гостьей, словно выкрутила ему руки, вынудив притащить ее в свое личное пространство. И поэтому она сделала единственное, что пришло ей в голову. Сняла мантию и позволила ей упасть на пол.

Неловкость оказалась погребена под звуками шуршащей одежды, рваного дыхания и возни в попытках забраться на кровать. Он раскинул ее по постели с явной решимостью и более чем очевидной примесью злости.

Он приложил максимум усилий, чтобы свести ее с ума; его губы были настойчивы, но касания языка оставались дразняще легкими, и он продолжал подводить ее к самой грани и отбрасывать назад, снова и снова, пока она не была готова разрыдаться.

Первым словом, которое она произнесла в его комнате, было его имя.

В конце концов — «ох», и «пожалуйста», и «я сейчас умру».

Именно от последнего он просиял с садистским удовлетворением. Он потянулся вверх, схватил ее и перевернул на живот. Руки сжали ее ягодицы. Губы мазнули по основанию позвоночника. Пальцы веером скользнули по лопаткам, отбрасывая волосы в сторону. Гортанный шепот сорвался прямо ей на ухо:

— На колени… будь добра.

Он задал неистовый темп; одна его рука обвилась вокруг нее, и она кончила с протяжным стоном, заглушенным простынями, которые пахли им. Вскоре после этого он рухнул сверху, да так тяжело, что от удара она даже слегка подскочила.

Она лежала неподвижно, не открывая глаз. Ее часы тикали прямо над ухом: тик-тик-тик-тик.

Раздался шорох, за которым последовал усталый выдох. Она почувствовала и услышала, как он выбрался из постели. Магический проход открылся и закрылся.

Еще двадцать тиков, прежде чем она наконец перевернулась.

Полог над ней являл собой стилизованное изображение ночного неба. Приятное зрелище, пока сон просачивается в твои поры. Интересно, существовало ли заклинание, заставляющее эти звезды зажечься?

Так тихо, так уютно. Тереться ногами о простыни было просто божественно. Его ненависть к ее кровати была вполне понятна. Будучи привыкшим к такой постели, она бы не удивилась, узнав, что ему мешает горошина под двадцатью матрасами и двадцатью перинами.

Она была в его постели.

Свидетели ей деревянные звезды наверху, она совсем этого не ожидала; особенно после долгих часов терзаний о том, увидит ли она его когда-нибудь снова…

Во всем этом прослеживался какой-то узор, подобный меандру.

Вопреки своим прежним убеждениям из древней эпохи — о, скажем, совсем недавнего прошлого, — она не накладывала на него Империус, чтобы заставить пригласить ее к себе.

Он сломался перед ней, и это она была в его постели. Какого черта она ведет себя так неловко и зажато? Она должна показать ему, что все в порядке, что он имеет право сломаться, что она будет рядом и что всё останется по-прежнему.

Да.

Она потянулась, закинув руки за голову, и кончики ее пальцев едва коснулись изголовья.

Прошло какое-то время, прежде чем открылась другая стена, рядом с книжным шкафом. Появился Драко с влажными волосами и полотенцем, обернутым вокруг бедер. Гермиона приподнялась на локтях и улыбнулась ему с откровенным восхищением. Его реакция была чем-то средним между смятением, подозрительностью и выражением «у меня нет на это времени».

— Ты был прав, — сказала она и выдержала паузу.

Идеальная наживка, не так ли? Он не сможет это проигнорировать. И, конечно же…

— Прав насчет чего?

— У меня бетонная кровать.

По его лицу скользнуло мимолетное удивление, и он отклонился от своего маршрута, подойдя к углу кровати. Пара стремительных морганий, и он посмотрел на нее тем самым взглядом. Хорошим взглядом. Тем самым взглядом, который навсегда прогонял ее стеснение собственной наготы.

Она демонстративно оглядела комнату.

— Хотя, удручающая нехватка цвета здесь налицо.

Он склонил голову набок.

— В ковре есть немного красного.

— Едва ли.

— Почему ты не одета?

— Мне не нужно мчаться в Грецию. — Она села и расслабленно скрестила руки на коленях.

— Тео скоро будет дома.

Со смешком, который сбил его с толку еще сильнее, она подобрала скомканный комок своей одежды у края кровати.

— И как же получить доступ к ванной? — поинтересовалась она, соскальзывая на пол.

Крошечная капля сорвалась с кончиков его волос на плечо. Набравшись храбрости, она потянулась и стерла эту каплю, а затем потерла большой и указательный пальцы друг о друга, позволяя влаге впитаться в кожу.

— Три стука и «Порта Ревелио». — Он переводил взгляд с ее руки на лицо, и снова на руку.

Когда стена за ней закрылась, она очутилась среди полок, заваленных пушистыми полотенцами и халатами, и большого шкафа, который она не стала открывать. Там была еще одна дверь, ведущая в ванную комнату, размерами превосходящую ванную старост в Хогвартсе. Заколдованные окна пропускали теплый рассеянный свет, бликующий на аквамариновой плитке огромной ванны, похожей на бассейн. Душевая ниша была больше всей ее ванной комнаты целиком.

Она стояла у раковины с золотыми кранами, перед огромным позолоченным зеркалом, и плескала в лицо холодной водой. Развернув ткань, которую прихватила с собой, она обнаружила, что это были лишь ее юбка, колготки и трусики.

Она вернулась в комнату, укрывшись волосами, как мантией. Ее рубашка виднелась из-под кровати; она наклонилась и заглянула глубже, чтобы посмотреть, не…

— Ищешь это?

Дорожная сумка Драко пролетела через всю комнату и опустилась рядом с порталом. А сам Драко, полностью одетый и облаченный в дорожную мантию, стоял перед медленно закрывающейся стеной с темно-синим бюстгальтером, свисающим с его пальца.

Как только она подошла достаточно близко, он сжал его в кулаке и высоко поднял над головой.

Возникла патовая ситуация, совершенно не похожая на ту, что была в атриуме. Она попыталась улыбнуться прямо в него так лучезарно, как только умела. Он лишь вызывающе вздернул брови.

— Это нечестно. — И когда это не привело ни к какому примирительному жесту, она весьма находчиво добавила: — Ты высокий.

— У тебя прекрасные, упругие сиськи.

Она потянулась вверх и попыталась схватить его за руку в попытке скрыть яростную краску румянца и напряжение своей сияющей улыбки. Все возможные тактики по вытягиванию собственного роста провалились, и она едва дотянулась до его запястья.

Поэтому в качестве маневра по перекалибровке она обвила руками его шею и прильнула к нему.

— Хмф, — выдохнул он, когда его спина впечаталась в стену.

Спустя какое-то время, когда она позволила им короткую передышку, он пробормотал:

— Мне нужно…

Она поцеловала его снова.

Спустя какое-то время:

— Когда ты вернешься?

— В понедельник днем. Грейнджер, мне пора идти.

— Пойдешь позже.

— Серьезно, мне нужно… мммф.

Она вздохнула. Его маслянисто-мягкая мантия была ее третьей любимой текстурой после его кожи и его простыней. Четвертой после гладкости его губ. Пятой после остро-мягкого сочетания его зубов и языка. Шестой после шелка его волос. Седьмой после неуместно шершавого участка возле уха, который, должно быть, пропустила его бритва.

Он оттолкнул ее, и она покачнулась, восстанавливая равновесие.

— Блять! — прорычал он, огромными прыжками мчась к своему порталу — уже светящемуся синим.

Он исчез в позе Преподобного, скользящего на коньках, прихватив ее лифчик на его самую первую экскурсию в чужую страну.

Тотчас же она почувствовала, как из глубины живота поднимается волна первобытного страха. Как и все приливы, он управлялся каким-то небесным притяжением, с которым она ничего не могла поделать.

Она быстро оделась, заправила постель и покинула его комнату.

Прежде чем она успела незаметно улизнуть, из камина шагнул Тео.

— Привет! — крикнула она слишком громко.

— А-а!! Какого черта?! Ты меня до усрачки напугала!

— Ой! Прости! — Она широко улыбнулась. — Я просто подумала, может, тебе нужна компания на ужин?

Он изумленно уставился на нее.

— Ты в порядке?

— Да!

— Э-э, я вообще-то заскочил только забрать кое-какие вещи, Джордж ждет меня у себя. Но я могу сказать ему, что…

— О нет! Работа всегда на первом месте! — Она прошмыгнула мимо него. — Все в порядке — как-нибудь в другой раз! Пока!

***

На следующее утро тревога подступила к самому горлу, когда мадам Баррос вызвала Гермиону в свой кабинет, попросив коллег оставить их наедине. Ей потребовалось постыдно много времени, чтобы убедить себя: Баррос никак не могла повесить на неё вину за побег химеры. Скорее всего, она просто хотела выслушать отчет о проваленном сборе подписей и всласть поиздеваться над этим.

В кабинете, прямо напротив её начальницы, сидел мужчина. Он производил яркое впечатление: щегольская мантия винного цвета и лихие закрученные усы на высокомерном лице, которое встретило появление Гермионы с нескрываемым презрением.

— Грейнджер, — произнесла Баррос. — Позволь представить тебе мистера Федра Гринграсса.

— Добрый день, — отозвалась Гермиона.

Она едва заметно качнула рукой, намекая на рукопожатие, но Гринграсс оставил свои ладони неподвижно лежать на коленях. Он лишь милостиво удостоил её легким наклоном головы.

— Мистер Гринграсс, как ты наверняка знаешь, поддержал многие инициативы Министерства по восстановлению нашего мира.

«Конечно. Ровно до того момента, пока его потенциальный зять не загремел в тюрьму».

— Насколько мне известно, вы тоже стремитесь продвинуть некую реформу, мисс Грейнджер, — заговорил Гринграсс медленным, взвешенным тоном. — Мне крайне любопытно, что же припрятала в рукаве одна из наших юных спасительниц.

Гермионе совершенно не хотелось любезничать. Однако игнорировать решительный кивок Баррос было нельзя. И она пустилась в максимально неохотное изложение своей затеи.

Гринграсс повернулся к Баррос:

— Она это серьезно?

Гермиона развернулась к двери.

— Стой, Грейнджер, — отрезала Баррос. — В чем твои возражения, Федр?

— Контракт для домашних эльфов? Это неслыханно. Абсурд.

Баррос перевела взгляд на Гермиону, словно передавая ей слово. И что, черт возьми, она должна была сказать? Она выдала все те заезженные фразы, которые крутились в её голове с того самого момента, как контракт был еще только задумкой. Гринграсс не проронил ни слова, пока все её аргументы не нагромоздились друг на друга шаткой, нелепой пирамидой.

— Какая фантастическая чушь! Почему ты поощряешь подобные идеи, Елена? Зачем нам договорные обязательства, когда домашние эльфы и так магически привязаны к нам? Ба! Разумеется, нет нужды причинять им лишнюю боль, но мы не можем брать на себя ответственность за то, как они решают наказывать самих себя.

Он скользнул по Гермионе взглядом из-под полуприкрытых век.

— Мисс Грейнджер следовало бы подыскать себе какой-нибудь другой проектик. Ей не помешало бы поучаствовать в программе Артура Уизли для маглорожденных; возможно, это поможет ей понять, как здесь всё устроено.

Баррос сверлила её взглядом. Гермиона понятия не имела, как реагировать. Если она ответит ему так же, как Салливану, её, к чертям собачьим, отстранят от работы.

Он откинулся на спинку кресла, достав из кармана сигару и зажигалку.

— А теперь, если у кого-то из вас, дам, есть план, как реформировать деспотичную природу нашей системы уголовного правосудия…

Он дважды щелкнул зажигалкой, прежде чем вспыхнуло алое пламя. Сначала он слегка подрумянил кончик сигары, затем поднес её ко рту, пыхтя и причмокивая, как напыщенный, важничающий, шовинистический…

«А что, если кто-нибудь произнесет Флагро?»

Пламя внезапно взметнулось вверх, расцветая прямо перед его лицом и вцепляясь в его великолепные усы. Гринграсс взревел. Он отшвырнул зажигалку с сигарой и принялся хлопать по лицу, пытаясь сбить огонь, словно обычный магл.

— Эффло!

Баррос уже была на ногах с палочкой наготове, застыв в абсолютном ужасе.

Огонь мгновенно погас, оставив мужчину, который теперь хрипел, словно дырявая гармонь, с куцым, жалким подобием усов.

— ТЫ! — прогрохотал он и бросился к Гермионе.

Баррос быстро выставила между ними щит.

— Успокойся, Федр, — приказала она.

— Она пыталась меня сжечь!

Самообладание опытного юриста было непоколебимо.

— Где твоя палочка, Грейнджер? — спросила Баррос с мрачной угрозой в голосе.

— В мантии, — пискнула Гермиона.

— Живо сюда.

Приор Инкантато показало, что последним заклинанием, которое сотворила её палочка, были охранные чары на её домашний камин.

— У неё должна быть другая палочка!

Мантию обыскали. Были использованы Манящие чары. Гринграсс был настолько неправдоподобно красным от ярости, что Гермионе захотелось посоветовать ему сменить имя.

«Реддрам», как в том фильме, который так любили её родители.

— Она это сделала! Это она, я вам говорю! — вопил Реддрам. — Должно быть, она сделала это без палочки!

— Беспалочковая магия? — Гермиона потрясенно выдохнула. — От обычной маглорожденной?

Он повернулся к ней, скалясь и сверкая глазами, словно собирался рыбкой нырнуть прямо в щит Баррос.

— Полагаю, ваша зажигалка просто неисправна, — решительно заявила Баррос, что лишь подлило масла в огонь, если можно так выразиться.

Его едва не затрясло в конвульсиях, и Реддрам разразился потоком яростных, невнятных обрывков слов, закончив сотрясанием кулака и выкриком:

— Вы обо мне еще услышите!

Он удалился в глубочайшем негодовании.

Гермиона медленно перевела взгляд на Баррос, надеясь увидеть заговорщическую улыбку.

Какая же она была глупая, глупая девчонка.

— Я должна тебя уволить, — выплюнула Баррос.

Гермиона прикусила язык, потому что тот так и чесался ответить: «Разве на сегодня нам мало огня?».

— Я вызвала тебя сюда, чтобы заполучить могущественного союзника. Мистер Гринграсс не только богат и влиятелен — он представляет интересы «Священных двадцати восьми».

Каждое слово в этом предложении вызывало у неё тошноту. Частицы гнева сгущались на лице Баррос — и наверняка на её собственном.

— Мало того, что твоя подача была абсолютно жалкой, так ты еще и…

— Моя подача не имела значения, — взорвалась Гермиона. — Он никогда бы не согласился. Шансов не было.

— Ты подожгла высокопоставленную особу прямо в моем кабинете!

— Вы проверили мою палочку, я ничего не делала.

— О, даже не пытайся проворачивать это со мной, Гермиона Грейнджер. Ты… идиотка. Как ты рассчитываешь чего-то добиться — как ты вообще собираешься работать, если не способна держать себя в руках?

— Я этого не делала.

— С глаз моих долой.

Гермионе хотелось устроить еще один пожар. Сжечь весь отдел. Сжечь Министерство. Сжечь Баррос. Гори всё синим пламенем, бам-бам, ба-бам. Стояние у Окна Созерцания не помогало успокоиться. Она какое-то время мерила шагами коридор, думая: «Боже правый, ну почему меня не уволили?».

Она резко развернулась и поспешила в штаб-квартиру авроров. Голова Рона была отчетливо видна над перегородкой его рабочего места, и она направилась прямиком к нему.

— Посмотрите-ка, кто пришел, — сказал он, когда она ворвалась в его закуток.

Из соседнего отсека высунулась копна спутанных черных волос.

— Вы оба обедаете сегодня со мной, — объявила она тоном, не терпящим возражений.

Но её голос… что ж, парни сразу поняли подтекст. Они обменялись встревоженными взглядами.

Гермиона отвернулась и зашагала прочь, давая им время обменяться всеми необходимыми минами и нервным шепотом: «У Гермионы очередной «гермионий» припадок».

Они ехали в лифте вместе с толпой других сотрудников, спешащих на обед. Это, как ни странно, благотворно подействовало на её душевное состояние.