Глава 98: Девяносто восемь
Пьеса — вот в чём суть…
Сцена 1
Резкий сигнал тревоги. В кабинете разворачивается жутковатый спектакль. Входит ГЕРМИОНА.
Она была неискушенной актрисой, разыгрывающей импровизированный спектакль, меряя шагами пространство перед доской объявлений с оперным пылом.
Дождливое воскресенье щедро подбрасывало теней, а фоном служил саундтрек неумолимой, клокочущей бури.
К полудню понедельника, когда солнце явилось в коротком, кокетливом камео, прежде чем снова скрыться, Гермиона завершила первый акт. К полуночи она уже сидела на полу, в левом углу авансцены, у подножия кресла Драко, сжимая в руках первый черновик своего сценария.
Во вторник утром неожиданную роль сыграла Зловещая Сова. Она постучала в окно, проухала загадку с акростихом, передала таинственный сверток и улетела.
Папа прислал ей свой плеер Walkman, крошечные наушники, миниатюрный микрофон и чистые кассеты. К посылке прилагалась записка: «Приложи ухо к самой своей душе и слушай внимательно».
Энн Секстон.
Мама повторяла ей это перед каждым дурацким школьным собранием, перед каждым балетным выступлением, каждый раз, когда она корпела над сложной домашней работой…
[Ремарка: Гермиона черпала вдохновение в викторианских мелодрамах, сетуя на безграничную заботливость родителей. Свою благодарность она попыталась облечь в жалкие, скудные слова. Письмо, как реквизит, было унесено за кулисы.]
Сцена 2
Вторник, день. Входит ГЕРМИОНА через каминную сеть.
Слабый ручеек солнечного света просачивался сквозь окна её гостиной. Она уселась в освещенное пятно и принялась за сэндвич капрезе, который Драко сунул ей в руки, когда она неслась через атриум Министерства. Она перечитала свой сценарий пятнадцать раз.
Потребовались часы запинок, заиканий, неправильных ударений, скомканных фраз и пропущенных слов, прежде чем ей удалось сделать связную запись всей этой галиматьи…
…И всё лишь для того, чтобы осознать: у неё самый отвратительный, раздражающий голос, когда-либо осквернявший этот полный какофонии мир. Её голос был солитером, извивающимся среди продольных звуковых волн. Неудивительно, что люди отключались, когда она начинала говорить. То, как она произносила слово «более того», было — да-да, хорошо, Северус — просто невыносимым.
Она мужественно вытерпела это, раз за разом переписывая сценарий и заменяя все «более того» на «в дополнение к этому».
К двум часам ночи она закончила четвертую запись.
Сцена 3
Среда, сразу после полудня. Кабинет. Вопиющее отсутствие пафоса.
День выдался до неприличия морозным и ясным, свет резал глаза так же безжалостно, как холод — кожу. Это был идеальный день для долгих прогулок, туманного дыхания на ветру и чая в пенопластовых стаканчиках… в компании кого-то столь же холодного и резкого.
Гермиона оставалась пленницей своего Театра Терзаний. Одинокий Призрак собственной оперы.
Головой и плечами она опиралась на кресло Драко, ногами — на свое; она провисла, словно гамак, между ними. На животе покоились три свитка.
Разум отказывался успокаиваться. Он пульсировал и метался, словно те жуткие щупальцевидные твари, что плавали в Отделе Тайн.
1 день, 23 часа и 25 минут до слушания.
Она заставила себя сесть прямо. Свитки скатились на пол, но она не стала их поднимать, ибо утратила всякую волю к действию. Если бы она сейчас включила лампу, та могла бы сойти за софит, и настал бы идеальный момент для монолога.
Но в ней не осталось ни вдохновения, ни пыла.
Она шевельнула пальцами, и над ладонью вспыхнул крошечный огонек синего пламени. Она поднесла его как можно ближе к глазам, пытаясь различить все его оттенки, как делала уже бесчисленное множество раз. Расфокусировав взгляд, она могла представить, что смотрит на перекатывающиеся волны пляжа Ментоны в ярком полуденном свете. Электрик, лазурь, небесно-голубой, аквамарин, крошечные крапинки павлиньего синего, мимолетные блики темного индиго, яркие нити чистейшего белого…
Этот контраст холодных оттенков и обжигающего жара и был причиной её завороженности этим заклинанием. Огонь акварельных цветов. Противоречие, зажатое в ладони.
Но пламя жизни внутри неё самой вовсе не было синим. Это было настоящее Инсендио.
Давным-давно оно было кротким желтым огоньком в её сердце — источником энергии для цикла Ренкина, поддерживавшим в ней жизнь. Но где-то в тот момент, когда она пустилась в Эльфийскую Авантюру, исполненную великой сути и значения… или примерно тогда, когда она впервые испытала тот поцелуй, что перекроил её заново… или в тот миг, когда она задалась вопросом, где заканчивается она сама и начинается синяя бабочка… этот робкий огонёк превратился в ревущее адское пламя. Она стала полым стволом дерева, доверху набитым раскаленным добела огнем.
Внезапно она ощутила с разрушительной полнотой каждый обожженный орган, кости, обратившиеся в пепел, и покрытую волдырями плоть. Она содрогнулась, когда боль прошила её тело насквозь…
…И отступила.
Тише, тише.
Нырни обратно в синеву.
Её пламя-колокольчик было пассивным. Горячая звезда, но холодный огонь. Ему можно было придать форму, его можно было сдержать, но к нему нельзя было прикоснуться.
Она мягко дунула на него. Оно дернулось, а затем вспыхнуло ярче.
Её синему пламени даже не снилось нанести такой урон, как от Инсендио, не говоря уже об Адском огне или греческом огне.
Та, другая Гермиона, Гермиона из древности, после великой войны жила тепловатой, безмятежной жизнью — по меркам греческих трагедий, разумеется. И для неё это звучало просто прекрасно: жизнь, согреваемая тепловатым пламенем колокольчика.
Хотя, кто поручится, что даже Гекуба или Медея жили так же катастрофично, как утверждали пьесы?
Целые пантеоны обычных волшебников были романтизированы — нет, мифологизированы, возведены в абсолют — и представлены куда более великими, чем они были на самом деле.
Что бы подумала Афина о том, что её нарекли мудрейшей? Могущественная, мстительная — одинаково грозная на полях сражений и в сфере познания, превращающая женщин в пауков… хотя на самом деле она была лишь ведьмой. Женщиной. Помешанной на своих совах так же, как Амбридж — на котятах. Иштаран вот души не чаял в своих ручных змеях.
Мерлин Великий был чересчур привередлив в еде. У него болело колено, но он игнорировал это, потому что это не считалось настоящей проблемой, пока не мешало ему функционировать.
Спустя годы будущие поколения будут читать о Горации Слизнорте, боге засахаренных ананасов.
Её смех скользнул по синему пламени, заставив его затанцевать.
Ещё одно движение пальцев — и оно исчезло.
1 день, 22 часа, 40 минут.
Она побрела к столу и достала из ящика свою Г.А.Б. Она благоразумно наложила на монету чары Беззвучия, чтобы избежать помех. И не зря: монета была до отказа забита болтовней Тео.
. Не имея ни малейшего желания подвергать кого-либо — включая себя саму — пытке своим голосом, она ответила с помощью пера.
«Я схожу с ума, возвращаюсь и снова схожу. Так что всё идёт по плану».
Теодор Нотт: «Ты блестяще справишься, дружище. Твои метания всегда приносят плоды. И мы увидимся через пять дней и слопаем целый торт, только мы вдвоем».
Она еще несколько минут слабо и отстраненно улыбалась его словам.
1 день, 22 часа, 33 минуты, а дух по-прежнему противился.
Пишу Драко Малфою.
Перо дрогнуло в её пальцах — «Я лезу на стену», вывела она.
Она стояла у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу… В страхе — два глаза, моргающие от слепящего солнца… видящие преисподнюю внутри неё… Пылающий червлёный и багровый, как карбункул.
1 день, 22 часа, 45 минут. Поторопись, язвоцветик.
1 день, 20 часов, 50 минут.
На её столе вспыхнул багровый свет. Внемли! Свитки снова полетели на пол, когда она бросилась посмотреть, в чем дело.
Драко Малфой: «Приходи ко мне».
Время обеда давно прошло. Что значит «приходи ко мне»? Приходи куда?
Уходит.
Сцена 4
Гостиная в квартире Драко, неподалеку от Косого переулка. Комната была обставлена роскошно, но до уныния безлико. ДРАКО стоял у камина в рабочей мантии, сжимая в руке атташе-кейс. Входит ГЕРМИОНА.
Она едва не врезалась в него.
— Что происходит? Что-то случилось? — спросила она, оглядывая его с ног до головы, подмечая и наряд, и прическу, и саму комнату.
— Нет.
Она скользнула взглядом по его кейсу.
— Почему ты не на работе?
— Я ушел, — небрежно бросил он. — Кенни всё еще отлеживается после пищевого отравления, а мне там было совершенно нечего делать.
— Вот как?
Он окинул её ответным взглядом, возвращая любезность. Она знала: выглядит она именно так, как себя чувствует. Удержит ли это его от вопроса, не нужно ли ей вернуть душевное равновесие?
Впрочем, она сомневалась, что на этой точке невозврата его вообще возможно восстановить. О, светлейший Драко, в твоих молитвах да будут все мои грехи помянуты.
Он произнес:
— Жди здесь.
Уходит.
1 день, 20 часов, 45 минут — и она понятия не имела, что он задумал; не знала, зачем ждет, зачем вообще пришла и почему вдруг оказалась настолько истощена, хотя с ней такого никогда, ни разу в жизни не случалось.
43 минуты.
Процессия сов пролетела мимо широкой стены, неся в когтях необъятный сверток. Что внутри? Та, что была женщиной… но, упокой Господь её душу, она мертва.
40 минут.
37 минут.
Входит ДРАКО, переодетый в другое пальто, с шарфом вместо галстука, а в руках у него…
Что-то мягкое с приглушенным звуком шмякнулось Гермионе прямо в лицо. Мир перед глазами померк, а обоняние захлестнула ни с чем не сравнимая благодать. Она потянулась вверх и стянула с лица куртку Драко — ту самую, черную, в которой он был во время их прогулки по лесу Уистманс-Вуд.
— Надень, — скомандовал он, и она повиновалась.
Упоительно теплая, пропитанная его ароматом — точь-в-точь то щемящее чувство, когда просыпаешься в его объятиях. Ей пришлось закатать рукава, чтобы высвободить кисти рук, а молния поддалась лишь с третьего раза — настолько сильно путались и вязли мысли.
Когда она закончила, он протянул ей руку.
Он протянул ей руку, словно Орфей, готовый вывести её из самых глубин ада.
Она уставилась на его ладонь — открытую, замершую в ожидании — и медленно протянула свою, чтобы лишь легким касанием кончиков пальцев дотронуться до его. Её пальцы были ледяными, его — обжигающе теплыми. Их нервные окончания нашли друг друга. Она скользнула подушечками пальцев вниз по его пальцам, затем по ладони, к самому запястью, пока их руки не соприкоснулись вплотную. Обе теперь были согреты. Его пальцы мягко сомкнулись на тыльной стороне её ладони.
Уходят.
Сцена 5
Лес. Грачи подняли гвалт, всполошенные хлопком аппарации.
Внезапно стало гораздо холоднее, светлее и морознее. Дыхание вырвалось из легких Гермионы густым облаком пара. Земля была твердой; стылая грязь, лед, сухие листья, побелевший от инея кустарник, комья мха и крошка мела сливались в неровное лоскутное одеяло. Повсюду высились стройные, высокие дубы, чьи ветви дико и мрачно раскинулись в стороны. Паутина темных древесных спиц перечеркивала бледно-голубое небо. В вышине кружили грачи. Резкий контраст резал глаза.
— Где мы? — спросила она.
— Гофер-Вуд, — отозвался Драко. — В самой глубокой заднице Уилтшира. Идем, нам сюда.
Он зашагал по бездорожью, ступая так же уверенно, как горный козел, — и, по правде говоря, являл собой самое ослепительное создание, когда-либо оказывавшееся среди этих вековых деревьев. Они прошли небольшое расстояние; под ногами хрустела земля и с треском ломались ветки. Он шел на несколько шагов впереди и ни разу не оглянулся.
— Летом я часто летал здесь на метле, — произнес он. — Когда земля покрыта ковром из колокольчиков.
Гермиона замерла. Легкий трепет пронзил ее до самых костей. Он продолжал идти…
Она тряхнула головой и зашагала следом.
Их дыхание участилось, стало тяжелее. Они шли мимо резких теней, узловатых поваленных веток, кусков кремня, стайки вспорхнувших дубоносов…
— Сюда, — тихо сказал он и внезапно свернул налево, к устью глубокого оврага, поросшего лесом.
Земля по бокам круто вздымалась вверх, а деревья, окаймлявшие тропу, казалось, изгибались внутрь, образуя сводчатый коридор — туннель, ведущий прямиком в Эльдорадо.
Время остановилось. Мир сжался до одной-единственной точки. И к этой точке они теперь шли…
Просто шли; теперь уже бок о бок.
Она подняла взгляд на переплетающиеся ветви, похожие на любовников, сплетающих пальцы, и потерла предплечья — мягкость его куртки. Огонь внутри нее поутих. Тугой узел в груди слегка расслабился.
Спустя какое-то время над ней скользнула дрожащая тень. Сверху донесся странный шелестящий звук и… скрип? Писклявое… хихиканье?
Гермиона снова подняла голову. И закричала.
Злобно ухмыляющийся пикси, цвета перезревшей смородины, парил высоко над ними, удерживая в лапках здоровенное тяжелое бревно…
Ее грубо отшвырнули в сторону, и она впечаталась в земляную стену на самом краю низинной тропы. Раздался ГЛУХОЙ УДАР — она резко обернулась и увидела Драко, распластавшегося на земле и в животном ужасе смотрящего вверх…
— Редукто! — крикнула она, нацелив палочку на бревно, и «Остолбеней!» — мысленно приказала она, резко взмахнув свободной рукой в сторону пикси.
Древесина разлетелась в мелкую пыль, осыпавшуюся на Драко дождем из опилок. Пикси, находясь в глубоком обмороке, кубарем полетел вниз. Это был Шестипалый Киноварный Пикси, обитающий на холмах Северного Уэссекса. Эти мелкие ублюдки вроде как считались редкостью.
Он еще даже не коснулся земли, а всё внимание Гермионы уже вернулось к Драко.
Он всё еще не поднялся, был с ног до головы покрыт пылью и таращился на нее с таким откровенным недоверием, распахнув глаза и приоткрыв рот, что это выходило за рамки обычного шока или ошеломления.
— Ты цел? — спросила она. Но даже она сама пока не могла отлипнуть от земляного склона. Ноги предательски дрожали.
Он моргнул несколько раз, возвращая глазам их привычный размер.
— Ты только что… — он тяжело выдохнул. — Ты только что применила два абсолютно разных заклинания одновременно?
Ее ноги поехали по скользкой земле, словно почва вдруг пришла в движение. Она неловко извернулась, цепляясь пальцами за дерн и пытаясь удержать равновесие, пока наконец не смогла твердо встать. Затем она опустила взгляд на свои руки: в одной была зажата палочка, другая была пуста.
— Полагаю, что да, — выдохнула она.
Боже, она действительно это сделала. Она создала два совершенно независимых магических канала, используя две абсолютно разные вербальные формулы.
— И как давно ты так умеешь?
Он начал подниматься — так же неловко, будто только что с удивлением обнаружил, что у него очень длинные ноги.
— Я не знала, что умею.
Они обменялись ошарашенными взглядами.
— Ты ранен? — спросила она.
— Нет.
И в ту же секунду он нахмурился, с отвращением посмотрев на бессознательного пикси. Гермиона подняла дрожащую руку и невербально левитировала его прочь из ложбины.
— Что ты делаешь? Избавься от этого гребаного мелкого выродка!
— В этом нет нужды. Он оглушен.
— Оглушающие заклятия могут выветриться, — отчитал он ее.
— Только не мои.
Он тяжело и раздраженно фыркнул.
И вот тогда-то этот идиот наконец соизволил выхватить палочку, чтобы счистить пыль со своей драгоценной персоны. Гнев вскипел под ее кожей. Она подлетела к нему и вцепилась в его рукав.
— Да что с тобой не так?
— Что? — рявкнул он. Его лицо ясно говорило: «Ты сдурела?»
— Какой толк от быстрой реакции, если ты цепенеешь перед лицом опасности?
— Я отреагировал раньше тебя!
— Почему ты не достал палочку?