Том 11. Глава 7. Указательный Столб.

Я бегу.

Бегу.

Здесь темно.

Я бегу по длинному, черному как смоль туннелю.

Я вижу впереди что-то похожее на свет.

Я направляюсь к нему и бегу.

Бегу.

Бегу.

Я бегу сквозь темень.

Я бегу к свету, но не могу остановиться.

Кажется, я не могу до него дотянуться. Но даже в этом случае я бегу.

Бегу.

Бегу.

Уже почти добралась. Только чуть дальше.

Такое чувство, что туннель вот-вот закончится, но этого так и не происходит.

Я бегу.

Бегу.

Бегу.

Я продолжаю бежать, и…..

Внезапно свет переливается через край.

Выйдя из туннеля, я бегу.

Бегу.

Бегу как можно дальше.

В солнечном свете мои открытые руки и голова кажутся горячими.

Когда я бегу, это приятно и прохладно, поэтому я не хочу останавливаться.

Я бегу.

Бегу по траве.

Когда я поворачиваюсь назад, солнце бьет мне в глаза, и оно ослепляет.

Мне это почему-то кажется смешным, и я смеюсь.

Смеясь, я снова поворачиваюсь вперед и бегу.

— Эй, не уходи слишком далеко.

Я слышу голос, говорящий это.

— Нет — отвечаю я, снова смеюсь и ускоряю шаг.

Я думаю, что не хочу, чтобы меня поймали.

Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь поймал.

Не то чтобы мне хотелось куда-то идти.

Даже без ветра, когда я бегу вот так, мне кажется, что дует ветер.

…Эй, я серьезно… Возвращайся уже.

Я снова слышу этот голос.

«Наверное, я должна вернуться», подумала я и останавилась.

Папа всегда занят работой, и ему не хватает физических упражнений. Он любит записывать все на свою видеокамеру, поэтому он берет свою дочь в свой выходной день, и мы едем куда-то немного подальше, хотя иногда мы просто гуляем в соседнем парке, но, в любом случае, он берет меня куда-то и катает камеру. Он сделал это на моей церемонии выпуска из дошкольного учреждения и вступления в школу. На Хина-мацури, а также в Рождество. А еще в мои дни рождения.

Но при всем том, что он записывает, он почти никогда не смотрит его, верно?

— Вот и отлично — говорит Папа. — Это же рекорд. Когда-нибудь настанет время, когда мы действительно захотим посмотреть его, мы сможем смотреть все вместе и вспоминать. Я записываю на тот момент, когда это время придет.

— Например, когда я вырасту? — спрашиваю я.

— Ну, например, — отвечает Папа, — когда ты вырастешь, выйдешь замуж и заведешь собственного ребенка…

Он чувствует себя очень странно слышать, что. Я что, женюсь?

— Ты ведь не можешь сказать наверняка, что не будешь, верно? Ну, это было бы совершенно неудивительно, если бы вы это сделали. Возможно, когда-нибудь ты выйдешь замуж за кого-нибудь, я думаю.

…— А Я Смогу? Выйти замуж? У тебя есть дети? Значит ли это, что я стану матерью?

— Ты можешь ею стать, — говорит Папа.

У меня такое чувство, что этого не случится.

— …А? Что? Скажи это еще раз, — пробормотала я. — Держаться… Я не очень хорошо тебя слышал.

Мама что-то говорит по телефону. Мама плачет. Я плохо слышу её сквозь слезы.

Но, честно говоря, я понимаю. Я слышала, как она сказала, что папа умер просто замечательно.

Но я думаю, что это должно быть ложь, или Я, должно быть, ослышалась. Я имею в виду, что это похоже на то, что никогда не произойдет, поэтому я прошу её повторить это.

А?

— Что, Мам? Говорить правильно.

Что случилось с папой?

Бегу.

Я убегаю.

Я бегу по школьному коридору.

Я выбегаю за дверь.

Выйдя на главную улицу, я бегу и ищу такси. Я поднимаю руку и бегу.

Я запрыгиваю в такси, которое останавливается передо мной. Я говорю водителю, куда направляюсь. Такси ползет вперед. Когда светофор становится красным, он останавливается.

Это так, так медленно, я думаю. Если бы все было именно так, мне не следовало брать такси. Мне надо было бежать.

Такси останавливается перед зданием больницы. Я пытаюсь выбраться наружу. Дверь не открывается.

— Мисс, это плата за проезд. Вы должны заплатить за проезд”, — говорят мне.

— И сколько же? — Спрашиваю я, вытаскивая бумажник.

Я бледнею.

Внутри него всего 425 иен. Недостаточно.

Что же мне делать, что же мне делать?

— Хм, мой отец умер, так что мне очень жаль насчет денег… — Я заикаюсь.

— О, Всё в порядке, Всё в порядке, я понимаю. — Водитель открывает дверь.

— Прости, прости, прости, — повторяю я, вылезаю из машины и бегу. Я бегаю по всему госпиталю.

В темном месте я смотрю видео, которое снял папа. Я уже бегу. Смеющийся.

Веду себя вежливо. Задувание свечей на торте. Пение.

Иногда я слышу папин голос. Например, “Эй, не уходи слишком далеко.”

А вот и папин смех.

Когда я пою, папа тоже поет.

Я сижу на полу в комнате с выключенным светом и смотрю на свое отражение в телевизоре неизвестно сколько времени.

Папино лицо так и не появляется ни разу. Даже его руки этого не делают.

Я слышу только его голос. Но иногда мне кажется, что да.

Почему я не записала и папу тоже?

— Пожалуйста, выйди со мной,-говорит мне Хакамада-кун под деревом. Я думаю об этом. А потом я отвечаю:

— А что именно это означает? — Переспросила я.

— …Что же это означает? Нравится… поедем вместе домой и все такое?

— Я просто должна идти с тобой домой?

— Нет, не только это… например, тоже идешь играть?

— Я не против поиграть, но…..

— Но что именно?

— Всё в порядке, правда.

Я думаю, что в конце концов мы поженимся.

Хакамада-кун, конечно, ничего не говорит о браке. Он ни словом об этом не обмолвился.

Но что значит выходить из дома, когда ты не собираешься выходить замуж? В конце концов я задаюсь вопросом.

— А что такого замечательного в Хакамаде? — спрашивает меня Якки, и я в задумчивости склоняю голову набок.

Якки припарковала свой велосипед рядом со скамейкой, и она ест ледяную шипучку. Я и сам сейчас ем такую же. Летом цикады шумят, и мой ледяной поп-это очень холодно, но я не потею.

— Ничего особенного в нем нет — честно отвечаю я.

— Он совсем никуда не годится, но ты все равно с ним встречаешься? — спрашивает меня Якки.

— Мы говорим, что идем гулять, но на самом деле просто идем домой вместе.

— Вот это мы и называем выходом, — сказала Якки. — Ну, вы хотя бы поцеловались?

— Такого еще не было.

— А что, ты не хочешь?

— Наверное, я никогда не думала, что хочу этого.

— А почему ты вообще с ним встречаешься?

Ну, если мне нужно что-то сказать, может быть, я чувствовала, что встречаться с кем-то было бы не так уж плохо, но теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что это немного отличается от этого.

Пока я не могу ответить, Якки предлагает — Может быть, тебе стоит все отменить?

Я тоже так думаю. Но как мне сказать об этом Хакамаде-Куну?

Когда я достаю из шкафчика тапочки и надеваю их, мои ноги испытывают неприятное ощущение. Когда я их снимаю, на моих носках остается красное пятно.

Я вижу. Держу пари, я знаю, что это такое, думаю я и осматриваю их.

Похоже, внутри был кетчуп. Я бы сам этого не сделал, так что кто-то другой должен был это сделать.

— Некоторые люди…— Бормочу я себе под нос, снимая носки. Обе мои тапочки полны кетчупа.

По-моему, это вовсе не горячие доки.

Нет, не горячие доки, а хот-доги. Причал-это то, к чему привязывают лодку. Собака-лучший друг человека. Хот-дог − это нагретая собака.

Даже когда я думаю, что это бессмысленно, я держу один из своих испачканных кетчупом носков, идя по коридору с левой ногой, все еще одетой в испачканный кетчупом носок, а правая нога босая. Где-то должны быть тапочки для гостей.

— А? Меня? Что случилось? — Окликает меня Якки.

Нижняя половина лица Якки странно расслаблена. Верхняя половина просто немного напряжена. По этому выражению лица я убеждаюсь, что это сделала Якки.

— Я ищу тапочки, — отвечаю я.

— Но почему же? А? А что там случилось с твоими носками?

— Они как-то испачкались.

— Как же ты их так пачкаешь? Ты какой-то странный, я тоже. Ты немного странная,ты ведь это знаешь, я?

— А Я Что?

Я решаю порвать с Хакамадой-Куном.

Когда я рассказываю ему об этом после школы, Хакамада-кун начинает нервничать.

— А? Неужели я что-то сделал?

— Ты ничего не сделал, Хакамада-кун, — говорю я ему.

— Тогда почему ты говоришь, что хочешь расстаться?

— Я не думаю, что это правильно.

— А? А что тут не так?

— Как бы это сказать? — Я же говорю. — М-м-м, я думаю, что, наверное, нравлюсь тебе.

— Ну, конечно же, знаю. Вот почему я попросил тебя пойти со мной на свидание. Погоди, значит, я тебе тогда не нравился?

— Я думаю, что мои чувства сильно отличаются от твоих. Я вообще не понимаю, что значит любить кого-то.

— Тогда, может быть, тебе вообще не стоило встречаться со мной?

Лицо Хакамады-Куна ярко-красное. Он действительно злится.

Я не могу его винить. Я вышла с ним без особых раздумий и теперь жалею об этом. Я думаю, что поступила с ним неправильно. Я причинила ему боль.

Мне приходит в голову, что именно из-за нежелания причинить ему боль я и пошла с ним на свидание. В конечном итоге это причинило ему еще большую боль.

Хакамада-кун был тем человеком, с которым я могла бы непринужденно поговорить, и когда он пригласил меня, мы могли бы пойти и поиграть с ним еще несколько человек. Делать это было весело, но потом он вдруг пригласил меня на свидание.

В конце концов, я, вероятно, не хотела ставить его в неловкое положение, отказывая ему. Вот почему я сказала «Да». В результате этого все стало еще более неловко, и атмосфера теперь прямо-таки неприятная. Я уверена, что больше никогда не смогу непринужденно болтать с Хакамадой-Куном.

— Я ужасна, — говорю я.

— Да, конечно, — соглашается он.

— Мне очень жаль. — Я склоняю голову.

Хакамада-кун ничего не говорит.

Я смотрю вниз. Левая рука у него в форменных штанах. Его правая рука крепко сжата и дрожит.

Если я скажу — Давай все-таки не будем расставаться, — это успокоит его гнев? Но я не могу этого сделать.

— А? Значит, ты порвала с Хакамадой-Куном тогда, со мной? — Спрашивает Якки.

Я отвечаю, что именно это я и сделала.

— Бедняга, — говорит Якки. — Не повезло Хакамаде-Куну.

Я думаю, она имеет в виду невезение. Но я держу язык за зубами.

— Я надеюсь, что ты научишься этому, и больше так не делай. Люди будут держать это против тебя.

Отвечая “да”, я задаюсь вопросом, почему Якки в конечном итоге обиделась на меня из-за того, что случилось с Хакамадой-Куном.

Всякий раз, когда я чего-то не понимал, я спрашивал об этом папу. Я никогда особо не советовался с мамой и до сих пор не советуюсь. теперь, когда я думаю об этом, мама в некотором смысле похожа на Якки.

Якки обычно плавная, улыбчивая, с ней легко разговаривать. Но иногда она вдруг становится жестокой. Слова настолько резкие, что вы будете шокированы, внезапно выскочат у нее изо рта, и она бросится на кого-нибудь. А потом, когда проходит немного времени, она как будто даже не помнит, что сказала, и ведет себя так, будто ничего и не было.

Много раз случалось, что какая−нибудь мелочь, сказанная мамой без всякого умысла−по крайней мере, я думаю, что она этого не хочет, вонзалась мне в грудь, как стеклянный нож, оставляя меня страдать.

Всякий раз, когда я говорил об этом с папой, он говорил, что она не хочет ничего плохого, и гладил меня по голове.

Она просто была в плохом настроении или что-то в этом роде, я всегда так думаю. У нее бывают такие дни.

Когда это папа с мамой ссорились?

— Я говорю, что это нечестно, что ты так себя ведешь! — Закричала Мама.

— Тебе не обязательно кричать. Я прекрасно тебя слышу.

— Я всегда был злодеем. Может быть, тебя это и устраивает, но я этого не вынесу.

— Но ты же не злодейка. Я не думаю, что ты плохой. Если кому-то из нас здесь и плохо, так это мне.

— Ты так не думаешь, и ты это прекрасно знаешь!

— Я действительно так думаю.

— Ну, тогда что же в тебе плохого?

— Я заставляю тебя сердиться. Если бы я не был плохим, ты бы на меня не сердилась.

Папа был тихим человеком. Он всегда улыбался, был немного встревожен или выглядел усталым и измученным.

В тот день, когда умер папа, мама села на скамейку в больнице, закрыв лицо руками.

— Как же я теперь буду жить без тебя?..?

Я села рядом с ней и погладила маму по спине. Я была уверена, что папа сделал бы то же самое.

— Я здесь ради тебя, — сказала я ей. — Ты не одна, мама.

Мама немного поплакала, потом кивнула. После этого в ту ночь произошло еще несколько событий, и я пошла в темную комнату посмотреть видео, которое снял папа. Папа не появлялся ни в одном из них.

В одном видео я бегала. И вообще, где же это поле?

Если я спрошу маму, она узнает? Мама, наверное, знала. Должно быть, мама тогда была с нами.

Я хочу попасть в это место. Солнце сильно светит вниз, и почти нет ветра, и если я останусь на месте, то будет жарко, но я могу просто бежать.

— Тебе не нравится розовый цвет, Мерри? — папа спрашивает меня.

— Да, не совсем, — говорю я.

— А какой цвет тебе нравится?

— Может быть, белый? Ох, и синий!

— Светло-голубой, да.

Одежда, которую мама покупает мне сама, обычно бывает розовой.

— Ты же девочка, так что розовый действительно самый симпатичный, верно? она всегда так говорит.

Всякий раз, когда она говорит это, и я расстраиваюсь, папа услужливо говорит: — Даже если она девочка, я думаю, что она может носить любой цвет, какой захочет.

Я хочу убежать.

Давай убежим.

Я собираюсь бежать.

— Эй… Я слышу голос, зовущий меня.

Кто бы это мог быть?

Может быть, папа? Голос звучит совсем по-другому.

Я хочу еще побегать, поэтому не обращаю на это внимания и бегу.

— Привет, Мерри… Мне кажется, это знакомый голос.

Я останавливаюсь. Может быть, это Митики?

Я оборачиваюсь назад.

Вдалеке кто-то есть. И не только один человек. Может быть, Митики и его банда?

— Митики? Муцуми? ОГУ?

Я повышаю голос, взывая к ним. Я не знаю, три это человека или нет. Они слишком далеко отсюда. Как бы то ни было, там кто-то очень далеко, и они не двигаются.

— Муцуми? Огу? Митики? Якки? Папа? Мама?

Сколько бы раз я ни звала, они все равно не придут. Если это не Митики и другие, или Якки, или папа, или мама…

Я стараюсь называть всех по именам. Всех…

— Кто же это? А кто это все?

Это не придет мне в голову.

— Я не могу вспомнить.

Почему?

О, да, мне это приходит в голову. Если они не придут ко мне, я могу просто пойти к ним.

На этот раз я бегу прямо к ним.

Бежать.

Но сколько бы я ни бежала, я не могу приблизиться к этим людям. Я двигаюсь вперед и вперед, но они не становятся больше.

Я выматываюсь и останавливаюсь.

Внезапно появляется тень, отбрасываемая на землю.

Я поворачиваюсь назад, и какая-то большая черная тварь пролетает над моей головой.

— А это что такое?

Я провожаю его взглядом.

Он исчезает за горизонтом прежде, чем я успеваю его понять.

Я сдаюсь и начинаю искать этих людей.

Но их там нет. Да и вообще нигде. Они уже ушли.

Я не знаю, в каком направлении. Откуда я пришла и куда направляюсь?

Травянистое поле простирается настолько далеко, насколько хватает глаз. Трава, небо. Больше ничего нет.

— …Я одна, — шепчу я.

Мой голос даже не звучит глухо. Она все время давит мне на сердце.

Все… одна.

Я обдумываю эти слова, пережевываю их, пока они не теряют всякий вкус, и тогда до меня наконец доходит.

О.

Я оглядываюсь вокруг.

Там есть небо, трава и больше ничего, все как всегда.

Я поняла, что умерла. Вот почему я так одинока.

Мне кажется, что кто-то уже был где-то далеко, но это всего лишь мое воображение. Я умерла, и в итоге осталась совсем одна, так что там не могло быть никого.

Как только ты умираешь, то теряешь себя и перестаешь что-либо понимать, я уверена.

Но перед этим я хотела их увидеть. Это мое желание, возможно, заставило меня почувствовать, что там кто-то есть.

Я пытаюсь сесть. Мое тело не слушается меня.

Я опускаю глаза.

Я не вижу своих собственных рук. У меня нет ни рук, ни ног, ни тела.

Нет, ничего.

О, это потому, что я умерла,−думаю я.

Потому что я умер, от меня ничего не осталось.

Но это очень странно.

Я все еще могу так думать.

Неужели я действительно думаю?

Даже если я больше не существую?

В этом бесконечном поле, с таким высоким небом…

Поле?

Небо?

А где же все это?

Они уже ушли.

Я ничего не вижу.

Неужели я ничего не слышу, потому что ветер не дует?

Я пытаюсь закрыть глаза. Ничего не меняется. Очевидно.

У меня нет тела. Так что у меня нет глаз.

Единственное, что я могу сделать, это подумать.

Не совсем понятно, что я делаю-думаю или нет, но я думаю.

Думать.

О чем же мне тогда думать?

Я решаю считать.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать одни. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать одна. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сорок один год. Сорок два. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять. Сорок шесть. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. Пятьдесят. Пятьдесят один. Пятьдесят два. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять. Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят. Шестьдесят один год. Шестьдесят два. Шестьдесят три. Шестьдесят четыре. Шестьдесят… шестьдесят… четыре. Пять? Шестьдесят… шесть… шестьдесят… пять? Шесть?

Нет, дай мне посчитать. Цифры, пожалуйста. А если нет, то да…

Я просто исчезну.

Исчезну.

Исчезну…

— Мерри.

Там есть голос.

Чей-то голос.

Я хочу тебя видеть.

Потому что это в последний раз.

Это и есть конец.

Прежде чем я исчезну.

Все, пожалуйста−

А кто такие все остальные?

Мерри? Мерри…?

Он держал меня за руку.

Чт… что же мне теперь делать?

Тебе ничего не нужно делать.

Мне ничего не нужно.

Потому что ты уже достаточно сделала для меня.

И это не ложь.

Я

была

счастлива, потому что

была

не

одна.

Ты была там

ради меня.

Хару

Я

Послушай, Я …

Хару, Я …

Что же это было?

Я

Что я опять пытаюсь сказать?

Я совсем забыла

Были вещи, которые я хотела тебе сказать

Так много всего произошло

Они все рассыпаются, так что прощай

О, если это прощание …

Если я уезжаю далеко отсюда

Каждый

Я рад, что смог это сделать

— Эй, придурок.

На моем прыщавом лице появляется глупая ухмылка, когда Мэтт, большой парень, который провел больше пяти лет, издеваясь надо мной, называет меня так.

В этот момент я срываюсь. Я налетаю на него. Моя внезапная атака увенчалась успехом. Я толкаю Мэтта вниз. Я сажусь на него верхом. Я бью его кулаком по лицу.