Глава 60: До самой смерти

Дафна не поправилась в одночасье, стоило нам уйти За кадр. Моя маленькая уловка с отравлением в сочетании с повреждениями от взрывов действительно подкосила её.

И мне, честно говоря, было ужасно. Я не мог это контролировать или даже понять, но видеть её страдания было тяжело, хоть это и напоминало о том, что она сделала с Рамоной. Я пытался сосредоточиться на этом гневе, чтобы вымыть из себя все остальные, фальшивые, эмоции.

Я смерил её тяжёлым взглядом.

Она улыбнулась мне.

– Вечно ты думаешь только об игре, не так ли? – сказала она, глядя туда, где только что стояли шантажисты. – Это ведь было предназначено для меня?

Она закашлялась.

– Нет, я думал, ты моя девушка, помнишь? – спросил я. Мне хотелось быть с ней мягким и нежным. Хотелось извиниться, но я не знал, за что.

– Я так и не смогла заставить тебя отвлечься от игры. Не знаю почему, – произнесла она, и её глаза наполнились слезами. – Даже с самого начала казалось, что ты лишь используешь эмоции, которые я тебе даю, а не чувствуешь их. Почему? Так не должно быть, по крайней мере, сначала.

Использую эмоции, а не чувствую их. В её устах это звучало так, будто психопат здесь я.

– Мои стены так высоки, что твоим лестницам до них не дотянуться, – ответил я, гордясь этой метафорой и стараясь казаться холодным и бесчувственным.

Дафна кивнула.

– Ты хоть раз меня подозревал? Ну, до финала? Поэтому? Что я сделала не так?

Подозревал ли я, что что-то не так? Конечно. Даже если мой мозг отказывался делать окончательные выводы, я не был идиотом. Я просто не привык гоняться за собственными мыслями. Я знал, что что-то происходит, но не хотел доставлять ей удовольствие, показав, как мне было трудно и каким слепым я оказался.

– Смерть моих родителей — не моя вина, – повторил я свою прежнюю фразу. – Ты обмолвилась об этом, и я не мог отделаться от мысли: откуда, чёрт возьми, она знает о смерти моих родителей? Прочитала в газете? Но потом ты начала говорить, что это нормально, что я не поднялся наверх, а этого в новостях точно не было… Дело в том… я знаю, что рассказал тебе… Но я бы никогда не стал рассказывать о той ночи. А я рассказал. У меня даже есть воспоминания об этом. Мы были на крыше, одни, и я открылся тебе, потому что доверял.

Фальшивые воспоминания. Воспоминания, которые были нужны мне, чтобы увидеть правду.

– Но это был другой парень. Тот, кто мог просто любить. Это был не я. Это были не мои воспоминания.

Дафна молча смотрела на меня. Кимберли тоже.

– Знаешь, я до сих пор помню ту вспышку. Её звук, свет, метнувшийся за угол и вниз по лестнице. Это навело тебя на мысль о ловушке с фотоаппаратом? Ты вдруг вспомнила, как я тебе об этом рассказывал? Конечно, это не настоящее воспоминание, я его выдумал, должен был выдумать. Потому что «Могильщик из Лэйк-Каунти», насколько нам известно, вспышкой не пользовался. Он снимал на длинной выдержке. Видишь ли, он был настоящим серийным убийцей, а не какой-то жадной чёрной вдовой.

Зачем я всё это говорю? Я злился? Мне казалось, она украла мой секрет, и теперь я забирал его обратно. Что-то в этом роде. Я понял, что плачу, и не понарошку, играя роль влюблённого дурака.

Слова полились, и их было не остановить.

– Он расставлял своих жертв после убийства, обычно на кровати или в креслах, может, на диване, и фотографировал на длинной выдержке, пока сам ходил на заднем плане. Тела были совершенно неподвижны, поэтому их изображения получались кристально чёткими. Можно было разглядеть каждую деталь, но он двигался, поэтому на снимках выглядел как большой чёрный дух, сама Смерть, склонившаяся над мёртвыми. Поэтому его и прозвали Могильщиком — видимо, «Чокнутый Псих» было уже занято.

– Но я помню, как проходил мимо лестницы, когда закончился фильм. Я смотрел его в кабинете, тайком включив ужастик на своём маленьком телевизоре. И когда я подошёл к лестнице, до меня вдруг дошло, что во всём доме горит свет, посуда всё ещё в раковине, а дверь не заперта на засов. Ничего из того, что родители делали каждый вечер, не было сделано.

– И вдруг волосы у меня на затылке встали дыбом, и я понял, что что-то не так. Но я не хотел в это верить. Я думал, что если позвоню в полицию или побегу наверх, это сделает всё реальным, что то, чего я боялся, станет правдой. Поэтому я убежал обратно в кабинет и включил другой фильм. Примерно на середине я увидел в стекле телевизора отражение кого-то, стоящего в дверях. И я сделал вид, что не заметил. Я был в наушниках и просто смотрел кино. Я подумал, что это отец, и испытал такое облегчение, поняв, что ошибся. Я уснул там, внизу, а родителей нашёл только на следующее утро.

Зачем я ей это рассказал? Во мне поднимались эмоции, не совсем мои. Это был её муж, настоящий. Какой-то отголосок его скрытых чувств делал меня отчаявшимся и болтливым. В настоящей истории он как раз сейчас должен был умереть.

Он бы молил о жизни, о любви.

Это я и делал? Молил о любви. Как унизительно.

– Эту историю я тебе рассказал, верно? Или эту историю я помню, что рассказал. Ты помнишь это? Помнишь, как тяжело мне было? Помнишь, как ты сказала, что любишь меня, после этого? Или у тебя просто набор фактов в сценарии, подсказывающих, что та, другая версия меня, была готова сказать?