Глава 96. Конец

То, что эти твари сотворили с Аласдером, превратило его в жалкую, ползающую массу — невозможную форму, сотканную из бесконечных мучений.

И пока он из последних сил пытался удержаться на том, что когда-то было ногами Рамоны, она продолжала истошно вопить искажёнными, булькающими словами. Это была агония женщины, испытывающей такую невыносимую боль, что даже космические кошмары замерли, взирая на неё с шоком.

Возможно, сам сценарий пригвоздил их к месту, заставляя стоять неподвижно, чтобы камера могла в полной мере насладиться истязаниями Рамоны.

А значит, пришло время действовать. Я безжалостно затолкал весь свой шок и первобытный ужас в дальний, плотно запертый ящик своего сознания и перешёл к активным действиям.

Я сорвался с места и бросился бежать так быстро, как только мог, по пути ухватив то, что осталось от Рамоны — кровавое месиво, по текстуре напоминающее мокрую пряжу. Аласдер с трудом управлял своей искорёженной формой, поэтому он просто обвился вокруг моей руки, и, наконец, леденящие душу крики стихли. Его рот теперь покоился на тыльной стороне моей ладони.

Я прекрасно осознавал, насколько бесчувственно это выглядит, но иметь в союзниках бесформенного было слишком ценным преимуществом. Я просто не мог позволить себе оставить его.

Рамону только что буквально выпотрошили на моих глазах. И несмотря на это, она всё ещё отчаянно цеплялась за жизнь в этом кровавом месиве. Опустив взгляд на багровые нити, плотно обмотавшие мою руку, я отчётливо видел её статус на красных обоях. Индикатор её смерти лишь прерывисто мигал; он не горел ровным светом.

Мне нужно было закончить этот кошмар как можно быстрее, потому что я физически ощущал её боль, хотя мой разум отказывался понимать, что именно от неё осталось, чтобы эту боль испытывать. Нервная система? Может быть, её анатомия кардинально отличалась от человеческой из-за её наследия, а может, Карусель просто упивалась своей запредельной жестокостью.

Остальные слепо бросились за мной, свято веря, что я знаю, куда направляюсь. Я заложил крутой вираж, стараясь держаться как можно дальше от Копии-Антуана, который молча наблюдал за нами с окаменевшим лицом.

В сущности, не имело никакого значения, куда мы бежим, потому что нити, намертво прикреплённые к нашим телам, продолжали распутываться. Мы не могли скрыться там, куда бесформенные не смогли бы последовать за нами, а боевая сцена всё ещё полыхала на интерфейсе, как и та проклятая сцена погони.

Если бы у меня был в запасе месяц на подготовку к этому сюжету, и я обладал бы теми знаниями, которые есть у меня сейчас, я, возможно, смог бы выстроить стратегию, чтобы пережить это заскриптованное событие. Но у меня не было ни секунды на подготовку, и у меня не было никакой стратегии.

Я должен был догадаться. Разгадка всё это время была прямо у меня перед носом — в их клише. Они намеренно позволяли нам расслабиться, делали всё подозрительно лёгким вплоть до самого Финала, где сложность моментально взлетала до небес.

Любая призрачная надежда, которую мы лелеяли, была искусно вплетена в структуру самой истории. Как только этих тварей спускали с цепи, они становились абсолютно непобедимыми. В тот самый миг, когда они переставали играть в людей, мы проигрывали. Я был ослеплён собственной самонадеянностью.

Им оставалось лишь дождаться, когда мы загоним себя в тупик, и на этом всё закончится. Мы нашли его слишком быстро. Я понял это мгновенно. Мы буквально врезались в глухую стену.

Каждому из нас дали мимолётную секунду, чтобы осознать неминуемость происходящего. Бесконечно бесило то, что нам приходилось проживать этот момент В кадре. У нас выработалась железобетонная привычка никогда не выходить из роли, и, хотя мы точно знали, что этот сюжет проигран, мы продолжали следовать сценарию. Мы были отлично выдрессированными собачками на этом параде смерти.

Кимберли и Антуан слились в прощальном объятии. Анна выглядела так, словно уже впала в кататонический ступор. Ей предстояло умереть последней. Ей придётся смотреть, как мучительно умирает каждый из нас.

А что до меня? После смерти я очнусь в кинотеатре, и, вполне возможно, больше никогда оттуда не выйду. Я превращусь в ярмарочный экспонат, в жалкое зрелище для своих так называемых фанатов, которые будут приходить, чтобы поглазеть и сфотографировать меня, пока я сижу, разбитый параличом, в своём кресле.

Я так часто прокручивал этот сценарий в голове, что теперь, когда он стал реальностью, я чуть было не рассмеялся. Чуть было.

Мне просто нужно было любой ценой оборвать эту проклятую сцену погони. Если бы мы только могли вырваться, выиграть хоть каплю времени на перегруппировку, я чувствовал, что смог бы переломить ход игры.

В конечном итоге, Кэмдену повезло больше всех, не так ли? Он оказался заморожен в пространстве-времени, ну, или почти заморожен, когда его убили. Кому-то везёт больше.

Они настигли нас играючи.

Первым они убили моего оператора, Дэнни.

Именно в этот момент я осознал, насколько глубоко я увяз. Больше мне не понадобится никто, кто бы снимал мои подвиги.

Но, будучи непревзойдённым профессионалом до самой последней секунды, падая, он умудрился смягчить удар для самой камеры, а все кассеты, которые он отснял, каким-то чудом высыпались из его карманов в тот самый миг, когда его верхнюю половину пробила насквозь чудовищная клешня богомола, прикреплённая к одному из парящих над нами кайдзю-бесформенных.

Но быстрая смерть явно не входила в садистские планы Карусели на наш счёт. О нет. Мы должны были страдать. Самое забавное заключалось в том, что это даже не вписывалось в логику самой истории. Когда ты проигрываешь, монстры перестают быть персонажами и просто начинают зачистку.

Стрелка сюжетного цикла дёрнулась и замерла на отметке «Конец». Они просто перебьют нас, и на этом всё закончится.

Всё, что оставалось от грандиозного финала, теперь было безвозвратно утеряно. Мы не смогли преодолеть это заскриптованное препятствие, в точности так, как и предсказывал Бобби, и теперь нас ждала смерть.

Копия-Антуан схватил настоящего Антуана и начал разворачивать свою руку, погружая её прямо в разум живого человека. А ведь я был свято уверен, что он никогда не осмелится убить своего оригинала. Но мотивации персонажей рассыпаются в прах, когда сюжет переходит в стадию провала.

Я отчётливо слышал вопли, разрывавшие моё сознание, но, к моему везению, они заглушались каждый раз, когда мой личный бесформенный палач впивался в меня. Сквозь искажённые помехи я услышал, как голос Ганса Фоглера произнёс: «А вот и ты», — слова с трудом пробивались через то, что заменяло ему рот на этой омерзительной мерзости, нависшей надо мной.