Часть 20. Эрл Грей
Том отравил чай Гермионы за завтраком.
Быть любимчиком Слизнорта имело свои преимущества: неограниченный доступ к лаборатории зелий — одно из них. Сварить яд и замаскировать его под «Эрл Грей» было проще простого. Сложность заключалась в том, чтобы подсыпать его именно в чашку Гермионы.
Она была подозрительной, особенно к нему. Поэтому Том тщательно изучил привычки младших девушек, с которыми она сидела за едой. Он делал это в течение двух дней, когда Гермиона избегала всех и постоянно выставляла его дураком на занятиях.
Только две из девушек в окружении Гермионы регулярно пили чай. Одна добавляла огромное количество сахара и меда, а другая пила его со сливками и мятным леденцом. Гермиона, конечно же, добавляла каплю сливок и каплю меда. Тому пришлось бы отравить весь чайник, из которого они пили, а затем положить противоядие в сахар и мяту, чтобы остальные не умерли. Три мертвые девушки подняли бы немалый шум.
Чтобы сделать это, Том последовал совету из одного старого письма Гермионы, в котором она угрожала подсыпать ему в еду незаметные кусочки фруктов. Он отправился к домовым эльфам.
Был ранний час, на улице еще было темно, когда он отправился на кухню. Том незаметно наложил Империо на маленького эльфа, затащив его в нишу. Он приказал этой твари подлить его колбу с отравленным чаем в чайник, который шел к секции девушек-пятикурсниц Слизерина. А затем проделать то же самое с мятой и сахаром, которые он вымочил в противоядии. Наконец, Том приказал эльфу забыть его и то, что было сделано, после того как задача будет выполнена. Это была увлекательная особенность, которую он обнаружил в Империусе: способность заметать собственные следы, если его создатель достаточно умен.
Довольный, Том поднялся в Большой зал и стал ждать начала трапезы.
Он мог бы отравить письмо, которое отправил Гермионе несколько ночей назад. Это было бы так просто. Яд просочился бы сквозь ее кончики пальцев и попал в кровоток, и она бы ничего не заподозрила.
Но их переписка была той золотой серединой, которую он не хотел терять. Их письма не имели никакого отношения к его желанию убить ее. Это было бы огромным нарушением доверия. Это означало бы, что Гермиона никогда больше не напишет ему, мертвая или отвергнутая.
Том когда-то насмехался над самой идеей выставлять свои мысли напоказ, выражать себя посредством письма. У него был дневник, конечно, но он не прикасался к нему с тех пор, как встретил Гермиону Грейнджер. И он никогда не писал сам себе так, как писал ей. Его дневник содержал планы, расчеты, часть его души лишь в буквальном смысле. Его письма к Гермионе были другими. В них были его самые сокровенные мысли, вещи из темных углов, которые она вытаскивала из него. Убить ее таким способом было бы почти святотатством.
Сидя за своей секцией слизеринского стола, пока его Рыцари потихоньку подтягивались, Том сделал себе чашку кофе — чай был бы ненужным риском. Кофе действовал ему на нервы, но придется довольствоваться им.
Прошло десять минут, в течение которых он вяло обсуждал политику с парнями вокруг себя. Его интриги начали казаться рутиной. Захват волшебного мира становился все более обыденным занятием. Легким. Он все уже рассчитал. Оставалось только ждать выпуска, чтобы привести свои планы в действие. Он пойдет в ученики к отцу Абраксаса в Отдел Международного Магического Сотрудничества, чтобы получить опыт после окончания школы, затем получит должность в Министерстве или подаст заявку на место профессора ЗоТИ в Хогвартсе, где сможет проникать в умы юных впечатлительных учеников. Том создаст больше крестражей, обретет влияние и будет подниматься, пока не станет самым могущественным волшебником из всех существовавших. Он будет возвышаться до тех пор, пока никто не сможет отрицать его превосходство. Все это было довольно искусственно.
Гермиона была бомбой, тысячей осколков, звуком разбитого стекла. Во многих смыслах Том чувствовал, будто она разбудила его.
И все же она была грязнокровкой; частью его самого, которую он презирал, хотел вырезать, как темный мясистый комок, и дать ему шлепнуться на пол. У него не было той страсти ненавидеть всех грязнокровок, как у его товарищей, он не видел в этом смысла. Они были средством для достижения цели, чем-то, что можно использовать как ступеньку, чтобы добраться туда, куда он хотел. Если люди, продвигающие его к власти, нуждаются в общем враге, в идее, то он легко мог пообещать очистить их мир от отбросов.
Была ли Гермиона грязной? «А ты тоже грязнокровка, Риддл?» — написала она. Какое это имело значение? Что значила кровь, когда они оба могли ее проливать? Только близорукие дураки заботятся о чем-то настолько субъективном и инфантильном. Том хотел быть чистокровным, это было правдой, но только потому, что он не выносил мысли о том, чтобы быть нечистым — ему хотелось выскрести свои внутренности грубой щеткой, пока он не истечет кровью из того места, откуда родом.
Уродливые, глупые, никчемные Гонты. Равнодушный отец-маггл. Слабая мать. Все слабые. Том хотел, чтобы его перемололи и выплюнули, чтобы он родился заново. В нем текла кровь Салазара Слизерина, и он хотел, чтобы она была единственным, из чего он состоял. Внутри он был уродлив и равнодушен. Но не беспомощен. Не слаб. Он мог стать достаточно могущественным, чтобы забыть обо всем остальном.
Гермиона была могущественнее всего, что он когда-либо видел, не считая себя самого. Она была потрясающе опасна. И Том должен был убить ее.
— Когда Гриндевальд падет, он оставит возможность для кого-то нового прийти к власти. Его идеи не все дерьмовые, но призыв отменить Статут о секретности — это слишком экстремально для нынешней обстановки, — сказал Данте Розье, намазывая маслом английский маффин и откидывая прядь белокурых волос до скул с глаз. — Более приемлемо было бы забирать детей-грязнокровок из их семей при первых признаках магии, а затем воспитывать их в нашем мире как установленный низший класс.
Лестрейндж фыркнул.
— Или, может, нам стоит просто тихо их прикончить. Честно говоря, какой от них прок? Даже в качестве слуг домовые эльфы полезнее.
— Из этого правила бывали исключения, — несколько бесстрастно возразил Абраксас, опираясь щекой на руку, другой лениво помешивая кашу. — Я не думаю, что кровь делает их грязными, я думаю, это среда, в которой они растут. Ну знаешь, воспитание против природы?
Розье согласился. Лестрейндж — нет.
— Грязнокровки — это сплошь природа. Можешь вытащить их из мира магглов, но маггла из них не вытащишь.
Эйвери драматично застонал.
— Да, да, грязнокровок нужно истребить в геноциде массового масштаба, или что там вы, творческие личности, придумаете. Мне так надоел этот разговор, — простонал рыжий, откидываясь на скамейке. — Может, поговорим о чем-то другом хоть раз? О, как насчет того слуха, что Дамблдор засовывает свою палочку в задние порталы парней?
За столом закипели разговоры.
Он снова отключился.
Большую часть времени Том находился где-то совершенно в другом месте. Он мыслил абстрактными вспышками и каракулями, как кляксами чернил и тяжестью грома, его разум был плоскостью, которую он редко покидал. Когда он говорил, улыбался или работал, он не существовал по-настоящему. Он не мог быть человеком, если только все остальные тоже не притворялись.
Когда он причинял боль, то чувствовал себя реальным. В боли было что-то заземляющее, в такой связи с другим человеком. Он становился всем, о чем они могли думать, видеть, слышать и чувствовать. И он питался их энергией, их болью.
Когда он писал, смотрел на Гермиону и открывал ради нее рот, он чувствовал себя реальным. Может быть, потому что она излучала боль, как никто другой, и причиняла ее так же уникально. Может быть, поэтому один только вид ее питал его так, как он не мог объяснить.
Гермиона вошла, и взгляды всех его приспешников устремились на нее.
Том почесал челюсть. Когда она умрет, он наконец сможет думать о чем-то другом. Он надеялся, что яд обеспечит мучительную смерть, для чего он и был предназначен.
Он отвел взгляд, и в конце концов те, кто был рядом, расслабились, когда она села. Это становилось рутиной. Гермиона заходила в Большой зал или в классную комнату, и его Рыцари замирали — хотя бы на секунду — а затем настороженно возвращались к своим делам. Никто не выпускал ее из виду. Умный ход.
Том позволил своим глазам снова скользнуть к Гермионе, ожидая, ноги напряжены под столом. До нее он никогда не знал, что его сердце может биться так быстро.
Она проделала привычный ритуал приготовления чашки чая, дружелюбно болтая с девушкой напротив. Чайник заварен, ее ловкие пальцы размешивают мед, капля сливок. Все, как он выяснил. Если она сделает глоток, хороший глоток, то умрет к ужину.
Гермиона размешала чай крошечной серебряной ложкой, положила столовое серебро обратно на салфетку, затем поднесла край фарфоровой чашки к губам. Том не дышал, не моргал. Ее грудь поднялась со вдохом, и она остановилась. Все, что он слышал, — это биение своего сердца, вены горели.
Ее темные глаза метнулись к его.
Кровь застыла в жилах.
Когда ее губы коснулись чашки, они изогнулись в едва заметной улыбке. Взгляд Тома метнулся от ее губ к чашке, к ее глазам сирены. Гермиона улыбнулась шире, зубы скользнули по синему краю, когда ее взгляд вонзился в его.
Том втянул воздух, который застрял в его слишком сжатой груди.