Глава 3. Инферно

298 год от З.Э. — Эймон Таргариен

Он и сам не заметил, как прошло несколько минут — он неотрывно смотрел на мальчика перед собой. Джон Сноу ссутулился на стуле у стола Эймона, уставившись в пол и вцепившись руками в подлокотники. Вид у него был такой, словно он одновременно готов расплакаться и сорваться с места. Призрак свернулся клубком у его ног, положив голову на лапы и глядя на хозяина печальными широкими глазами. Эймона это лишний раз напомнило — хотя напоминание было излишним, — что Джон Сноу всего лишь мальчик. Многие сочли бы его мужчиной, но Эймон прожил почти сотню лет, и даже вдвое старший был в его глазах мальчишкой.

Эймон оторвал взгляд от своего племянника в бесчисленных коленах и перевёл его на яйцо в собственных руках. Жизнь внутри него ощущалась живее, чем когда-либо прежде. Из глубины скорлупы исходило нарастающее беспокойство — и чем дольше он держал яйцо, тем явственнее оно становилось. Но сколько он ни пытался — ничего больше уловить не удавалось.

— Ты уверен, что она ждёт тебя? Уверен, что именно это ты почувствовал? — произнёс он наконец, лишь мельком взглянув на Джона, прежде чем снова опустить глаза на яйцо.

Мальчик кивнул и ссутулился ещё сильнее. Эймон вернул взгляд к яйцу.

Эймон тяжело вздохнул: — Боже мой.

Джон вскинул глаза в тот самый миг, когда Эймон наконец оторвался от яйца достаточно надолго, чтобы вступить в нормальный разговор. Взгляды их встретились, и на лице мальчика читалась борьба между смехом и слезами. — Боже мой, мейстер Эймон? И всё, что вы можете сказать?

— Мне кажется, это самый подходящий комментарий при подобных обстоятельствах.

Джон коротко рассмеялся и спросил: — Что мне делать?

— Я не могу сказать тебе. Это твой выбор, — ответил он мягко. Когда глаза Джона расширились и мальчик принялся нервно покусывать губу, добавил: — Но если хочешь, я готов слушать, пока ты говоришь. Порой одно лишь то, что произносишь всё вслух, уже помогает. И если тебе нужна моя помощь — стоит только попросить. Но решение за тобой, Джон.

— Если я оставлю её там, я никогда себе не прощу. Она живая и ждёт меня. Она всегда была предназначена мне. Я это чувствую, мейстер Эймон, — выпалил мальчик. Потом умолк и глубоко вдохнул. — Но если я вылуплю её, то стану за неё в ответе. Говорят, Балерион был достаточно велик, чтобы проглотить мамонта целиком. Она может прожить двести лет. Мне же, скорее всего, не дожить и до ста. И при этом я знаю — стоит только взглянуть на это яйцо, — что драконы при рождении крохотные. Она не сможет защитить себя сама ещё долгие годы. Как мне защитить её от всех, кто захочет её смерти? Не лучше ли ей остаться в яйце? Она перейдёт от того, что нуждается в моей защите, к тому, что я сам буду пытаться защитить от неё мир — и всё это в какие-то несколько лет. Одна эта мысль меня ужасает.

Эймон внимательно смотрел на мальчика. Казалось, тот не ждёт ответа — и всё же взгляд Джона Сноу говорил об обратном: ответ ему был нужен. Эймон вздохнул. Мальчик не произнёс этого вслух, но смотрел на него невозможно широко распахнутыми глазами, в которых была немая просьба о наставлении.

— А что, если бы речь шла о тебе? Представь на миг, что кому-то была дана возможность выбрать твою жизнь за тебя: ты мог бы прожить ту жизнь, что прожил, — или не родиться вовсе. Таков был выбор этого человека. Если бы ты мог повлиять на него — что бы ты хотел, чтобы он выбрал?

Джон посмотрел на него, а потом сказал с лёгкой улыбкой: — Я бы выбрал жизнь. Несмотря на всё, что случилось за эти дни, и на всё, что было до, — я бы выбрал жизнь.

— Почему?

— Наверное, потому что лучше испытать жизнь, чем не испытать вовсе.

— Значит, ты сам ответил на свой вопрос, Джон Сноу.

Мальчик вздохнул. — Не думаю, что это вообще был вопрос. Я не могу оставить её там.

Эймон кивнул. Он и так уже это знал. Притяжение, которое он ощущал от яйца, эмоции, исходившие из него, — всё было слишком сильным. Если Джон предназначен этому яйцу, то удерживаться и не вылупить его стоило ему огромных сил. Он был куда сильнее Эймона — потому что притяжение, которое чувствовал сам Эймон, заставляло его хотеть попробовать вылупить яйцо самому.

— Так что же ты сделаешь?

— Открою сундук. А потом вылуплю её.

Эймон кивнул. — Хорошо. Вам угодно, чтобы я вышел?

Мальчик покачал головой: — Пожалуйста, останьтесь. — Потом сказал совсем тихо, так что Эймон едва расслышал: — Вы семья. Я хочу, чтобы вы были здесь.

Эймон почувствовал, как глаза заволакивают слёзы, и поспешно закусил губу, пытаясь моргнуть и прогнать их. Как давно он не слышал этого слова. Он протянул Джону его яйцо, тот бережно принял его и осторожно положил в огонь, ревевший в камине. Потом мальчик вернулся и встал рядом с тем местом, где сидел Эймон. Эймон немного подвинулся на кровати, чтобы Джон мог выдвинуть сундук. Пыль взлетела мальчику в лицо — так же, как вчера Эймону, — однако тот, казалось, не обратил на это никакого внимания.

— Резьба. Вы сами её вырезали?

Эймон покачал головой: — Нет. Это работа моей матери. Она умерла вскоре после моего десятого дня рождения.

— Вы были близки?

— Да. Мои старшие братья были почти взрослыми, когда она умерла, а младшие братья и сёстры — ещё совсем детьми. Я был достаточно стар, чтобы понять, что значит её смерть, но достаточно молод, чтобы убиваться по ней. Мой отец — человек колючий и нетерпеливый — решил, что если у меня будет что-то её, то слёзы прекратятся. Не прекратились. Но стало легче.

Джон провёл руками по резьбе: — Здесь драконы и пламя.

Эймон улыбнулся: — Свадебный подарок от её родителей. Мои родители женились молодыми, и она отправлялась в Королевскую Гавань. Ей было пятнадцать. Нельзя было отправить её с резьбой из падающих звёзд и видами Дорна — это было бы неприлично для невесты принца. В те времена всё было иначе: жена не держалась крепко за свой прежний дом. Выйдя замуж, она была замужем навсегда, а потому её прежняя семья больше не считалась её семьёй. Тогда срубили берёзу — одно из немногих деревьев, что есть только в Дорне, — и изготовили этот сундук с резьбой. Резьба чтит её брак с домом Таргариенов, но сам сундук — весь из Дорна. Чтобы напоминал ей о доме. Она рассказывала мне истории о Дорне. О том, как в детстве гонялась за братьями под берёзами у стен Звездопада. О том, как на погребальные костры шло только берёзовое дерево и запах горящей берёзы заглушал запах горящих тел. Она любила Дорн.

— Вы были близки, — произнёс Джон почти с завистью.

— Мой старший брат уже успел разочаровать всех к тому времени, когда я родился, а второй брат был жесток и свиреп. Я был… другим. Меньше. Слабее. Она проводила со мной больше времени, чем с другими детьми, — именно из-за этого. И по мере того как я рос, различия между мной и старшими братьями становились всё заметнее, и я взрослел быстро. Так что да, пожалуй, можно сказать, что мы были очень близки.

Джон поднял глаза от сундука и улыбнулся: — Вы взяли его с собой? На Стену?

— Да. Нам не полагалось брать ничего из дома. Жизнь человека Ночного Дозора скудна. Но я Таргариен. В те времена мне делали поблажки.

Джон улыбнулся чуть насмешливо: — Но больше не делают.

— Но больше не делают. Никто в Дозоре нынче, кроме тебя и Бенджена, никогда не заговаривал со мной о моём происхождении.

— И вы сами не заговариваете.

Эймон покачал головой: — Это было слишком больно.

Джон кивнул и вернул внимание к сундуку. Несколько секунд он водил руками по крышке. Потом глубоко вздохнул и медленно приподнял крышку, откинув её назад на петлях — и содержимое сундука открылось взглядам Эймона и Джона.

Эймон подался вперёд в нетерпении.

— Рисунки? — благоговейно произнёс Джон, поднимая верхние листы из сундука.

— Моя мать, — сказал Эймон тихо, снова борясь со слезами.

— Она была очень хороша, — заметил Джон негромко.

Эймон кивнул, но не сказал ничего — Джон водил пальцами по линиям первого рисунка. На него смотрело лицо брата — Эйгона. Юное, ещё мальчишеское, точно такое, каким Эймон его помнил. Тёмно-фиолетовые глаза, бело-золотые волосы, мальчишеская улыбка. Но не мальчик на рисунке заставлял Эймона сдерживать слёзы — а то, как Джон Сноу водил пальцами по линиям, образующим глаза Эйгона.

— Миндалевидные, — тихо выдохнул Джон.

Эймон улыбнулся: — Да.

Джон осторожно наклонился и положил верхний рисунок лицевой стороной вверх на кровать рядом с Эймоном. Взял следующий.

— Ваш отец?

— Да.

Джон провёл пальцами по линиям рисунка — так же, как по предыдущим. Эймон следил за его пальцами: вот они обводят щетину на подбородке отца, светло-фиолетовые глаза, твёрдо очерченную челюсть.

— Он был хорошим отцом?

Эймон вздохнул: — Плохим он не был. — Когда Джон посмотрел на него, явно ожидая большего, добавил: — Он любил мать и любил всех детей — даже брата Эйриона, человека глубоко неуравновешенного. Он не терпел глупцов и был колюч. Ценил силу — как ценят её все великие воины. Я его разочаровал, думаю. Я не был воином и не был силён. Предпочитал читать, а не биться на мечах. Но он любил меня. Он не был жестоким или плохим отцом. Просто не знал, что делать с детьми — особенно с тем, чьи интересы никак не совпадали с его собственными.

— Мой отец никогда не должен был стать королём — вы знаете это. Он был четвёртым сыном. Как и мой брат Эгг. Четвёртые сыновья не становятся королями. Они женятся по любви. Всё, что они делают, — они делают ради любви, или страсти, или славы, или потому что сами того хотят. Ни по какой иной причине. Когда отец стал королём, он был к этому не готов.

— Он призвал меня обратно в Королевскую Гавань. Хотел видеть меня в Малом Совете. Хотел моего совета. Моего. Сына, который разочаровал его больше всех прочих. Он искал меня — а я отказал. Я не мог рисковать осложнить отношения с Цитаделью, заседая в одном Малом Совете с великим мейстером. Я отвернулся от него. Он пришёл ко мне за советом, захотел держать меня при себе — а я сказал нет и уехал на Драконий Камень. Я никогда не прощу себе этого. Так многое могло бы сложиться иначе, останься я. Это был второй раз, когда я предал дом Таргариенов, — произнёс он тихо, и по щеке скользнула слеза.

— Он был хорошим королём?

— Его терзало прошлое и гибель брата — несчастный случай, в котором он винил себя с того самого дня и до последнего раза, когда я его видел, — и, вероятно, до самой смерти. Он был хорошим воином и хорошим королём, насколько я помню. Не добрым и не терпеливым, но в его время королевство то и дело сотрясали мелкие столкновения — пусть и в целом оставаясь мирным, — и его воинское искусство заставляло людей любить его и сражаться за него. Немногие способны обрести воинскую славу и вместе с тем иметь терпение, необходимое для правления, — эти две вещи редко уживаются. Так что да. Я бы сказал, что он был хорошим королём.

— Тогда вы не предали ни его, ни дом Таргариенов, — тихо произнёс Джон Сноу и осторожно протянул руку, положив её Эймону на колено.

Эймон поднял взгляд от пола и встретился с глазами Джона: — Почему ты так говоришь?

— Он был вашим отцом и вашим королём. Он мог силой удержать вас в Королевской Гавани на своей службе. Но он отпустил вас, — сказал Джон тихо. Потом улыбнулся и повторил: — Он отпустил вас.

— Это добро с твоей стороны.

Джон ничего не ответил, убрал руку и аккуратно положил рисунок Мейкара I на кровать рядом с рисунком Эйгона. Взял следующий.

— Эйрион, — тихо сказал Эймон.

— Яркое Пламя?

— Да. Он был… неуравновешен. Все братья и сёстры ненавидели его. Никто не оплакивал его, когда он умер, — ответил Эймон.

— Это печально.

— Да. Прожить сорок лет и не иметь ни одного родича, который оплакал бы тебя… печально — верное слово, — произнёс он тихо, не отрывая взгляда от рисунка брата.

— Каким он был?

— Безумным. Хуже твоего деда. Жестоким и свирепым. Патологическим лжецом. Высокомерным и бездарным.

— И всё же — семья, — тихо сказал Джон.

— Всё же семья.

— Вы сказали, что братья и сёстры не оплакивали его. А вы?

— Он был моим братом. Я оплакивал не того, кем он был. Но оплакивал того, кем он мог бы стать, — сказал Эймон, всё ещё не отрывая взгляда от тщательно прорисованных линий, из которых складывался нос брата — тот же нос, что был у Джона Сноу.

Джон осторожно положил рисунок Эйриона на кровать и взял следующий.

— Вы?

— Да.

— Я сразу понял. Быть может, потому что вы говорили, что были близки, но этот рисунок другой. В линиях больше жизни… он просто живее — как ни странно это звучит, — произнёс Джон негромко. Он поднял взгляд с рисунка на Эймона: — Можно я оставлю их себе?

— Конечно.

Джон улыбнулся, но ничего не сказал — глаза его снова были прикованы к рисункам. Он быстро пролистал последние — сестёр и старшего брата, — но не произнёс ни слова: дети на рисунках были совсем крохами, а рисунок Дейрона остался незаконченным. Ничего особенного в них не было. Джон осторожно наклонился и сложил оставшиеся рисунки на кровать.

Эймон наблюдал, как внимание Джона вернулось к сундуку. Руки мальчика коснулись лежавшего сверху одеяла.

— Это просто набивка, ничего значительного, — сказал Эймон, когда Джон открыл рот, явно собираясь спросить об одеяле.

Джон быстро взглянул на него, и на губах заиграла улыбка: — Не фамильная реликвия?

— Нет. Я одолжил его в Восточном Дозоре, когда только прибыл в Дозор.

Джон коротко рассмеялся, глаза заблестели.

— «Одолжил» — красивое слово для кражи, мейстер Эймон, — заметил он, усмехаясь.

Эймон улыбнулся в ответ: — Важно то, что лежит под одеялом.

Джон осторожно приподнял одеяло. Глаза его расширились, и он сдёрнул его полностью.

— Ещё одно? — беззвучно выдохнул он.

Эймон кивнул. — Моего брата. Дейрона.

Джон наклонился, потянулся в сундук и достал яйцо. Оно было меньше эймонова — всегда было меньше, — но в мерцании огня Эймон с удивлением заметил, насколько меньше. Хотя он не смотрел на него годами, он не помнил его таким маленьким — почти вдвое меньше его собственного. На долю секунды он задался вопросом: почему ему, третьему сыну, досталось яйцо крупнее, чем братьям? — и тут же отложил эту мысль на потом.

Яйцо было прекрасно — серое и золотое. Чешуйки искрились в отблесках огня.

Хотя он знал, что цвет драконьего яйца отражает дракона внутри и никак не связан — вопреки расхожему поверью — с тем, какой дракон его снёс, он всё же задумался: не из одной ли кладки его яйцо и яйцо брата? Серый — всё-таки довольно редкий цвет.

— Почему оно у вас?

— Дейрон. У него были сны, — произнёс Эймон, и глаза его вдруг расширились, когда он вспомнил, что говорил брат. Он рассмеялся: — Ему снилось, что драконы вернутся. Я тогда смеялся над ним. Я смеялся над многим, что он говорил, — такой он был странный. Пьяный большую часть времени, а в остальное — изрекающий то, что считал пророчеством. Я ему никогда не верил. Но быть может, в этом он был прав.

— Перед смертью он умолял меня взять его яйцо. Он отдал его своей дочери Вэлле в надежде, что оно вылупится для неё. Но так и не вылупилось. Она была простой девушкой. Даже будь драконы живы в Вестеросе в то время, когда она родилась, я сомневаюсь, что она была способна взять одного себе в верховые. Он говорил, что яйцо предназначено вылупиться. Что ему снилось возвращение драконов. Что яйца всех его братьев и сестёр вылупятся. Что ждать не придётся ещё целый век и они возродятся. Говорил, что драконы вернутся в мир и дом Таргариенов воспрянет снова. — Он снова засмеялся — светло и прерывисто. Потом подался вперёд: — А что чувствуешь ты? То же самое, что с моим яйцом?

Джон перевёл взгляд на яйцо и закрыл глаза. Глубоко вдохнул, лоб прорезала морщина.

— Я чувствую жизнь. Но не так, как с вашим яйцом, — наконец ответил он после нескольких мгновений молчания. Открыл глаза и посмотрел на яйцо с грустью.

— Что-то ещё?

— Ничего. Только жизнь.

— Позвольте? — попросил Эймон, наклоняясь вперёд с протянутыми руками.

Джон ничего не сказал, но почти швырнул яйцо Эймону — а после короткой паузы прошептал: — Что вы чувствуете, дядя?

Эймон на миг широко раскрыл глаза. Но тут же привёл лицо в прежнее выражение. Он не должен показывать своих чувств. Не может. Он смотрел на яйцо в своих руках.

— Ничего.

Джон шумно выдохнул: — Почему я что-то чувствую, а вы — нет?

— Тому может быть несколько причин, — сказал Эймон, поднимая взгляд на Джона. Он мягко вернул ему яйцо: — Первая: всадником этого дракона, вероятно, станет кто-то из твоих потомков, а я слишком далёкий родственник, чтобы что-либо почувствовать. Вторая: даже если бы это яйцо вылупилось много лет назад, оно всё равно никогда не предназначалось мне — даже будь дракон без всадника и я попытайся его взять. А у тебя, возможно, получилось бы. Драконы — странные создания. Многое в них нам неизвестно — в том числе то, почему они выбирали тех или иных всадников. Потому что, не сомневайся: это драконы выбирали нас. — Он вздохнул и продолжил: — Я долгие годы задавался вопросом: не потому ли драконы вымерли и перестали вылупляться из яиц дома Таргариенов, что мы оказались недостаточно хороши? Что в каждом, рождённом в этом доме, было нечто, что отталкивало драконов. Как болезнь. Приятно было бы думать, что драконы достаточно разумны — ещё в яйце, — чтобы понимать, каковы те, кто держит их в руках, и отказываться вылупляться, пока не придёт нужный человек.

— Но что думаете вы сами?

— Я думаю, что каждый дракон предназначен определённому всаднику. Он может принять других — и до, и после, — но эти связи никогда не были столь же сильными. Посмотри на Балериона и Эйгона. После гибели Эйгона Балерион принимал всадников долгие годы, но никто не смог воссоздать того союза, что был у него с Эйгоном. Другой пример — Караксес и Эймон: Караксес принял Эймона как всадника, но им никогда не достигалось то единство, что было между Караксесом и Деймоном. Говорят, что хотя Деймон ездил с седлом и кнутом, как все старые наездники, ему никогда не приходилось принуждать Караксеса к чему-либо — они летели как единое целое. Истинный союз.

Джон рассеянно кивнул. Он чуть повернулся, отвернувшись от сундука и от Эймона, и взгляд его снова лёг на яйцо его дракона в камине. — Как вылупить драконье яйцо?

— Мой отец говорил, что дракон вылупится, когда будет готов. Что нельзя заставить дракона сделать то, чего он не хочет.

— Значит, ждать?

Эймон кивнул: — Думаю, огня достаточно. Но да — ждать.

Джон чуть повернулся обратно и усмехнулся: — С моей удачей придётся ждать до прихода зимы.

— Не думаю, что ждать придётся так долго. Я был бы удивлён, если бы яйцо, пролежав в огне, не вылупилось больше чем за день.

— Но вы только что сказали, что оно вылупится, когда будет готово?

— Ты сказал, что яйцо кажется нетерпеливым. На месте яйца, которое ждало своего всадника по меньшей мере полтора века, я бы не стал торчать в скорлупе ещё целый век, — произнёс он бесстрастно.

— О.

— Это яйцо я положу вот здесь, — тихо сказал он, осторожно опуская яйцо на кровать рядом с собой.

Джон снова обратил взгляд к сундуку. Наклонился и полностью убрал одеяло.

— Тёмная Сестра, — тихо произнёс Эймон, когда Джон отшатнулся от сундука с расширившимися от потрясения глазами. — Бринден Риверс привёз её с собой на Стену почти семьдесят лет назад. Его сослал сюда мой брат, как ты знаешь. Бринден служил моему отцу Десницей короля, моему дяде — Десницей, и деду до него. Он был хорошей Десницей и хранил верность дому Таргариенов от первого дыхания до последнего. Люди называли его убийцей родичей за то, что он сделал ради дома Таргариенов в ходе восстания Блэкфайров. Как легко они забывают, что Деймон Блэкфайр был его незаконнорождённым единокровным братом, а Дейерон II Таргариен — его законнорождённым единокровным братом. Интересно, что в глазах богов хуже: убить законнорождённого кровного родича или незаконнорождённого?

— Ни то ни другое. Чья-то цена не определяется тем, законнорождённый он или нет, — тихо сказал Джон, не отрывая взгляда от сундука.

— Всё верно. Бринден Риверс не был трусом, и ему пришлось выбирать сторону. Он выбрал ту, где лучший из людей должен был стать королём. Деймон Блэкфайр не был жестоким человеком, Джон Сноу. Он был умён и храбр, добр и свиреп. Историки и мейстеры скажут вам иное. Но он был глупцом. Он поднял восстание лишь потому, что ему не позволили жениться на женщине, которую он любил. Такой человек не должен быть королём. Король не вправе сжигать мир дотла только потому, что не может получить то, чего желает больше всего. Человек, которого выбрал Бринден Риверс, был моим дедом. Дейерон II Таргариен. Дейерон Добрый, как его называли. И он был добрым королём и добрым человеком. Умер в тот же год, что и моя мать.

— Вы были близки?

— Не особенно. Я был третьим сыном четвёртого сына. Но я помню, что его любили, и помню, что детство моё было мирным временем.

— А Бринден Риверс был его Десницей?

— Да. Именно так. Десница трёх королей. Даже моего отца, который в молодости его ненавидел. О чём это вам говорит?

— О том, что его уважали, — тихо сказал Джон.

— А почему я рассказываю вам всё это?

— Потому что он был бастардом. Как я.

— Да. Нам неизвестны обстоятельства вашего рождения, и хотя мне претит верить, что Рейегар — как и любой другой мужчина — был способен на подобное, пока нет доказательств, мы не можем называть вас иначе или притворяться, что всё обстоит по-другому, — мягко произнёс Эймон. Затем улыбнулся — хотя Джон этого не видел, всё ещё глядя в сундук. — Но есть и другая причина, по которой я вам это рассказываю: я хочу, чтобы вы ясно понимали — Кровавый Ворон, как его стали называть, не был дурным человеком. Он оставался верным сторонником Таргариенов до последнего своего дня. Вот почему, придя на Стену, он принёс с собой Тёмную Сестру. Он не выкрал её тайно из Королевской Гавани — он нёс её открыто. Она была подарена ему за все заслуги перед домом. Как он оказался здесь — этого я так никогда и не понял. Он не таил обиды. Он выбрал это место сам. Многие считали, что мой брат не оставил ему выбора; но я знал брата лучше, чем собственную правую руку. Он не стал бы принуждать человека идти против воли. Так что Бринден Риверс пришёл сюда по собственному желанию.

— Он стал лордом-командующим, вы знаете об этом. И был разведчиком. Но перед последним своим рейдом он оставил мне Тёмную Сестру: «Там, куда я иду, она мне не понадобится. Береги её, Эймон, пока не придёт нужный человек. Ты его сразу узнаешь», — сказал он. И вот уже более сорока лет я берегу её.

— Вы думаете, он имел в виду меня?

— Кого же ещё? Вы — последний из моих родичей в Вестеросе. Вы уже сейчас великолепный мечник. У вас есть все задатки, чтобы стать одним из лучших. Я уже говорил вам, что Таргариенам бывают пророческие сны. Возможно, он знал, что вам суждено сюда прийти. Но не менее возможно, что он просто говорил то, что первым пришло ему в голову.

Джон криво усмехнулся. Потом его взгляд — наконец-то — оторвался от меча, и он сказал: — Можно?

Эймон кивнул: — Конечно.

Джон поднялся с пола и склонился над сундуком. Потом осторожно вытащил Тёмную Сестру — одну руку на конец ножен, другую на рукоять. Переложил руку так, чтобы ладонь лежала плашмя под рукоятью клинка, и слегка покачал его, давая рукояти скользить вперёд и назад по ладони.

— Как легко, — выдохнул он.

— Валирийская сталь.

Джон сделал шаг назад и взглянул на Эймона — тот кивнул — и тогда потянул клинок из ножен. Сталь словно заструилась, выходя на свет, а отблески камина легли на лезвие и разбросали по стенам переливающиеся узоры. Джон вытянул клинок перед собой, потом медленно повёл его к себе, слегка отступив назад.

Он виновато улыбнулся Эймону: — Намного легче любого меча, который я когда-либо держал. Я на мгновение испугался, что порежусь. — Взгляд вернулся к клинку, и он тихо прошептал, пробегая глазами по всей длине лезвия: — Красивый.

— Женский клинок, говаривал Бринден. По его словам, он создан для тех, кто легче и меньше обычного мужчины. Многим воинам было бы трудно владеть им как следует — слишком лёгкий, слишком узкий, — сказал Эймон. Потом улыбнулся, наблюдая, как Джон чуть отводит клинок в сторону. — Думаю, вам он подойдёт. Вы двигаетесь быстро — я смотрел, как вы спарринговали с дядей на днях.

Джон с усилием отвёл взгляд от меча и улыбнулся Эймону. Вложил клинок в ножны, снова опустился на пол и положил меч рядом с собой. Призрак ткнулся в него носом и улёгся, положив голову поверх рукояти — словно встал на стражу. Эймон улыбнулся этому движению.

Они погрузились в уютное молчание. Джон смотрел на Призрака и ножны Тёмной Сестры, Эймон — внимательно наблюдал за племянником.

— Я назвал вас дядей, — тихо произнёс Джон, не отрывая взгляда от меча.

— Да, — ответил Эймон после короткой паузы.

— Можно мне и дальше называть вас дядей? — так же тихо спросил Джон — голосом маленького мальчика, боящегося получить отказ.

— Я был бы очень рад этому, — сказал Эймон так тихо, что едва расслышал собственные слова. Слёзы подступили к глазам, и он поспешно смахнул их.

Взгляд Джона поднялся с пола и встретился с взглядом Эймона. Тот слабо улыбнулся ему, продолжая бороться со слезами. Сквозь влажную пелену он видел, как Джон несколько мгновений словно борется с собой. Потом медленно поднялся на ноги, остановился — и пересёк маленькое пространство между тем местом, где сидел у сундука, и кроватью, где устроился Эймон. Расстояние было меньше шага, но, казалось, Джону понадобилась целая вечность, чтобы его преодолеть. Он сел рядом с Эймоном на кровать, осторожно обогнув лежавшее там яйцо. Потом обхватил старика руками.

— Спасибо… дядя.

Эймон повернулся к нему и крепко обнял его в ответ, прошептав: — Племянник.

Несколько часов спустя солнце зашло, и комнату заливал лишь дрожащий свет свечей и огня в камине. Бенджен Старк заглянул и ушёл, принеся им обед. «Я сказал всем, что Джон подумывает стать мейстером и что вы объясняете ему, с какими недугами и болями пришлось иметь дело за долгие годы — чтобы он понял, как непроста бывает диагностика и сколько труда это потребует.» Эймон мысленно вознёс краткую молитву богам за толковую голову Бенджена: ни он сам, ни Джон не подумали о том, чем объяснить столь долгое пребывание мальчика в его покоях.

Эймон лежал в постели, укутавшись в одеяла, а Джон Сноу сидел у края кровати и смотрел в огонь. Сундук с содержимым был задвинут обратно под кровать, и единственным знаком того, что что-то изменилось по сравнению с тем, каким было всё луну назад — помимо самого присутствия Джона Сноу, — было яйцо в огне.

— Дядя? — тихо произнёс Джон, словно боясь, что Эймон уснул и он его потревожил. Взгляда от камина он не отрывал.

— Да, племянник?

— Вы её чувствуете?

Эймон немного переменил положение в постели, садясь прямее. — Нет. Я ощущал хоть что-то только тогда, когда держал яйцо в руках.

— Раньше, когда я не касался яйца, я тоже ничего не чувствовал. Но сейчас чувствую, — тихо сказал Джон.

Эймон резко сел, кости скрипнули в знак протеста. Усталость слетела с него мгновенно.

— Вы её чувствуете? — выдохнул он.

— Да, — произнёс Джон так тихо, что если бы Эймон по-прежнему лежал, а не сидел почти вплотную, то не расслышал бы ни слова.

Эймон медленно выдохнул.

— Значит, время пришло.

Джон оторвал взгляд от огня и посмотрел на него. Лицо залила паника. Эймон потянулся и осторожно накрыл его руку своей. Тут же почувствовал, как морда Призрака легла сверху, придавив его ладонь к руке Джона. Джон немного расслабился, однако выражение тревоги никуда не делось — казалось, он готов в любой миг вскочить и выбежать из комнаты, чтобы не возвращаться.

— Ты думаешь, что не готов, — тихо произнёс Эймон. — Ты думаешь, Рейенира Таргариен была готова, когда убили её сына и Танец по-настоящему начался? Нет, не была — но у неё не было выбора. Ты думаешь, твой отец был готов, когда впервые держал тебя на руках? Вряд ли — но у него не было выбора. Ты думаешь, твой дядя Визерис был готов, когда мальчиком девяти лет был вынужден оставить всё, что знал? Нет, почти наверняка нет — но и у него не было выбора. А теперь посмотри на меня. Когда я покидал семью, у меня был выбор — как сейчас есть у тебя. И я тоже не был готов. Хочу открыть тебе один секрет, Джон Сноу. Что бы ни уготовила тебе жизнь — ты никогда не будешь готов. Но вот это? Это яйцо? Это — самое малое из всего, с чем тебе придётся столкнуться. Она ждала тебя не меньше полутора сотен лет, Джон Сноу. Ты уже решил, каким путём пойдёшь. Ты знаешь, что хочешь делать. Так почему же тебе кажется, что ты не готов?

— Я не принял никакого решения! Я ни на что не решился, дядя! — воскликнул Джон; в глазах заблестели слёзы досады. — Я не готов!

Эймон грустно улыбнулся ему — Призрак в этот момент поднял морду с его руки. — Принял. Ты решил в тот самый день, когда впервые взял яйцо в руки, — мягко сказал он. Потом тихо добавил: — Ты никогда не был бы готов. Но если ты чувствуешь её отсюда — значит, время пришло. Боюсь, у тебя нет выбора.

Эймон убрал руки и сложил их поверх одеяла на коленях. Внимательно посмотрел на Джона. Вот сейчас он и узнает, можно ли спасти его дом. Джон всё ещё смотрел ему в глаза. Эймон ободряюще улыбнулся. И тогда Джон Сноу выпрямил спину и встал. Пересёк комнату. Эймон последовал за ним — медленнее. Стар он, быть может, но пропустить это не мог и не желал.

Джон опустился на пол перед камином, скрестив ноги, с прямой спиной — так близко к огню, что языки пламени, вырываясь из-под яйца, едва не лизали его ноги.

— Что мне делать?

— Не знаю. Дикие драконы вылуплялись сами в жаре Драконьего Камня, а предки наши не оставили записей о том, как можно помочь вылупиться тем, что лежали в колыбелях, — тихо сказал Эймон.

— Огонь и кровь, — тихо пробормотал Джон.

Эймон перевёл взгляд с пламени на племянника, неотрывно смотревшего на яйцо. Потом отвернулся и заковылял к столу, где нашёл нож для бумаг. Долгий взгляд на него — и Эймон двинулся обратно к Джону. Сунул нож в огонь над яйцом. Джон вздрогнул.

— Я не позволю тебе порезаться грязным лезвием и умереть от какой-нибудь дрянной заразы ради того, чтобы проверить теорию, — резко бросил Эймон, когда Джон потянулся было к ножу.

Джон взглянул на него с мрачным укором.

Эймон улыбнулся и, убедившись, что лезвие прокалилось настолько, насколько это вообще возможно, передвинул пальцы к самому кончику рукояти. Джон быстро протянул руку и обхватил остаток рукояти.

— Ты уверен, что так нужно?

— Думаю, да, — ответил Джон, вновь устремив взгляд на яйцо; нож покачивался в пламени прямо над ним.

Эймон вздохнул, но ничего не сказал.

Он внимательно наблюдал, как Джон вытянул другую руку над яйцом — чуть ниже ножа — и повернул ладонью вверх. Глубокий вдох — и Джон провёл лезвием по ладони. Кровь хлынула из раны, и Эймон рванулся вперёд: слишком много. Но остановился, когда Джон покачал головой. Племянник выронил нож на пол у камина; Эймон осторожно отодвинул его в сторону, но оставил в пределах досягаемости. Джон перевернул руку ладонью вниз и сжал пальцы в кулак. Кровь полилась из раны на яйцо в огне.

Эймон не сводил глаз с яйца, следя, как кровь покрывает его и стекает по бокам. Он моргнул. Потом наклонился ещё ближе — так, что почувствовал жар пламени на лице, — пламя взметнулось выше, куда выше, чем прежде. Кровь капала с кулака Джона на яйцо до тех пор, пока оно не покрылось тонкой коркой подсыхающей крови.

Они оставались так долго — Джон сидел перед огнём, рука в пламени и кровь всё ещё сочилась из неё, Эймон рядом, не отрывая ожидающего взгляда. Наконец кровь перестала течь.

Джон глубоко выдохнул и отвернулся от огня, подняв взгляд на Эймона. В глазах блестели слёзы — непролитые.

— Видно, не суждено мне её вылупить.

— Или она удивит нас и проснётся утром. Или через неделю. Или через луну. Драконы — существа волшебные. Они делают всё тогда, когда готовы.

— Быть может, она предназначена вам, дядя, — произнёс Джон обыденным тоном.

Но Эймон не дал себя обмануть: слёзы, которые Джон так старательно сдерживал, теперь катились по его щекам. Даже когда мальчик пытался не давать им воли. Эймон осторожно отвёл взгляд: он понимал, что племянника терзает не само по себе невылупившееся яйцо. Нет — Джон Сноу снова чувствовал себя чужим. Мальчик верил, что это яйцо станет для него искуплением, доказательством того, что у него есть семья и что он кому-то принадлежит. Он плакал не от горя — он плакал от разочарования и одиночества, снова. Эймон задумчиво смотрел на яйцо, бывшее его собственностью с детских лет.

— А что если… — пробормотал он. Осторожно нагнулся, не отрывая глаз от ревущего пламени и яйца, устроившегося в нём, нашарил нож. Когда рукоять оказалась в ладони, он глубоко вздохнул — так же, как час назад Джон — и порезал ладонь. Выронил нож на пол с громким стуком и наклонился вперёд, сжав кровоточащую руку в кулак.

Кровь закапала на яйцо, смешиваясь с уже подсохшей там кровью.

Джон шумно втянул воздух, наконец оторвав взгляд от яйца, и уставился на Эймона с ужасом. — Дядя! Незачем было тратить нашу кровь и силы попусту.

Эймон не ответил — только неотрывно смотрел на яйцо. Постепенно кровь стала капать медленнее и наконец остановилась. Он убрал руку от огня и повернулся. Добрался до стола и взял бинт, воду и небольшую миску. Вернулся к Джону и с трудом — кряхтя — опустился на пол рядом с племянником.

Молча промыл Джону ладонь и перебинтовал её. Потом занялся своей рукой. Закончив, отодвинул миску в сторону — к камину — и принялся смотреть в огонь вместе с племянником.

— Дай ей время, племянник, — тихо сказал он. — Она придёт, когда будет готова.

Джон кивнул и не отвернулся от огня.

Эймон почувствовал лёгкое тычки сзади и слегка повернулся, не отрывая взгляда от пламени. Призрак толкнул его снова, и он подвинулся, освобождая место между собой и Джоном. Наконец оторвал взгляд от яйца, когда Призрак улёгся между ними, положив голову на колени Джону и уставившись кроваво-красными глазами в огонь.

Эймон не мог сказать, сколько они так просидели. Но к тому времени, как Призрак издал тихий скулящий звук — несколько часов спустя — все свечи в комнате погасли. Эймон моргнул: веки отяжелели, и он с трудом снова их открыл.

Призрак снова заскулил.

Рядом послышался шорох — Джон пододвинулся ещё ближе к камину.

— Дядя, смотрите!

Эймон резко обернулся к камину. Яйцо качнулось — раз, другой, — и Джон потянулся вперёд, чтобы вытащить его из огня. Мальчик задохнулся, и Эймон на мгновение похолодел, решив, что тот обжёг руку до костей, — но тут же понял: Джон задохнулся потому, что в яйце появилась трещина.

— Можно? — тихо произнёс Джон, не отрывая глаз от яйца на своих коленях. Голос был как у маленького мальчика, просящего разрешения. Но ждать он не стал: убрал одну руку, придерживавшую яйцо, и двумя пальцами осторожно отколол кусочек скорлупы.

Эймон следил, как скорлупа упала на пол, и перевёл взгляд с неё на яйцо. Мелькнул язык — раздвоенный и крошечный — но живой. Она была живой. Эймон резко вдохнул. Он и правда верил, что яйцо вылупится, — но видеть это воочию, знать, что существо внутри живо, было одновременно и душераздирающей грустью, и радостью. Столько лет она была заперта там, в ожидании и одиночестве. Но больше не будет. Теперь она может ощутить воздух на своём языке и вскоре почувствует его под крыльями. Он улыбнулся.

Как только первый кусочек скорлупы отпал и язык мелькнул в дыре, всё остальное, казалось, тоже заторопилось наружу. Язык исчез, и вдруг вся морда целиком протолкнулась в пролом и высунулась наружу. Остатки скорлупы рассыпались вокруг Джона Сноу осколками, и Эймон наблюдал, как дракон внутри пытается распрямиться и встать. Кожистые крылья раскрылись — маленькие, хрупкие, но целые — и Эймон без дальнейших сомнений понял: она сможет летать.

Она была великолепна.

Всё её тело было серым — от кончика морды до самого конца хвоста, всё ещё скрученного кольцом. Маленькие шипы тянулись от кончика хвоста по шее до самой макушки. Но шипов было не один ряд, а два — на равном расстоянии друг от друга, с позвоночником, пролегающим между ними. Шипы были такими же серыми, как знамёна дома Старков. А сами кончики — белыми, как снег на горах За Стеной, — это Эймон знал твёрдо. Когда она попыталась встать, он заметил, что лапы у неё белые, а ноги — того же серого цвета. Крылья раскрылись и сложились снова — такие же серые, как всё остальное. Она издала тонкий крик, больше похожий на кошачье мяуканье, и Эймон расхохотался. Она уставилась на него, и смех замер. Глаза у неё были белые. Совсем белые — без единого цветного пятнышка. Он поднял руку и стал водить пальцами перед её мордой — она следила за каждым движением.

— Что вы делаете, дядя? — спросил Джон, наконец оторвавший взгляд от своего дракона, чтобы посмотреть, что привлекло её внимание.

— Её глаза. Я подумал, не слепая ли она, — пробормотал он. Это была правда: он и вправду боялся этого. Где-то в глубине всё время жил страх, что после гибели последнего дракона — такого слабого, хворого, так рано умершего — этот окажется с каким-нибудь изъяном. Но нет. Она так внимательно следила за движением его пальцев. Эймон взглянул на Джона и встретился с глазами племянника: — Она не слепая. Она совершенна.

Джон улыбнулся ему. Ослепительная улыбка, в которой на мгновение мелькнул вылитый Эгг.

Громкое фырканье отвлекло их обоих. Эймон вздрогнул: Призрак поднял голову, до того лежавшую на полу. Эймон с интересом наблюдал, как лютоволк вытянул лапу вперёд — остальное тело осталось недвижимым — и основательно обнюхал дракона. Дракон снова пискнул. Призрак в ответ шумно выдохнул — что-то вроде презрительного фырка — и снова уронил голову на пол.

Эймон смотрел на него в лёгком недоумении: — Признаться, я ожидал более бурной реакции.

Джон снова улыбнулся ему: — Призрак особенный. Он понимает, что она важна — так же, как важен он сам.

Эймон кивнул и снова взглянул на дракона, устроившегося на коленях племянника. На его глазах дракон отвернулся от него и уставился на Джона. Издал ещё один звук и обнажил белые зубы.

— Что-то не так? — встревожился Джон.

— Она голодна, её нужно кормить, — сказал Эймон.

Джон засмеялся: — Хорошо, что я не доел похлёбку. Как думаете, много ли она ест?

— Всё, что вы ей дадите.

Джон осторожно опустил дракона на пол и встал. Пересёк комнату и направился к тарелкам с едой, которые принёс Бенджен на ужин и которые так и стояли нетронутыми, пока они говорили. Вернулся почти мгновенно — но за то время, пока его не было, дракон, пошатываясь, добрался от своего места на полу до Эймона и теперь карабкался к нему на колени. Джон сел рядом с Эймоном как раз в тот момент, когда дракону наконец удалось взобраться туда. Это были едва ли два шага, но они, похоже, совершенно вымотали крохотное существо. Дракон почти рухнул на колени Эймону, а тот улыбнулся ему.

Осторожно он поднял одну руку и, убедившись, что движение попало в поле зрения дракона, начал медленно проводить пальцем по борозде между двумя рядами шипов на её спине. Дракончик издал звук, похожий на мурлыканье, и, казалось, устроился поудобнее.

— Как ты это сделал? — тихо спросил Джон.

Эймон поднял глаза на племянника, ожидая увидеть на лице мальчика злость или раздражение. Но Джон смотрел с искренним любопытством и радостью. Глаза его почти светились от восторга. Эймон улыбнулся ему. Джон Сноу не выглядел таким живым ни разу с тех пор, как они познакомились.

— Она совсем малышка. Ей всего несколько минут от роду. Всем малышам нужно одно и то же: еда и любовь. Едой ты её обеспечивал, значит, ей просто нужна была любовь, — ответил он и потянулся, чтобы подхватить дракончика и вернуть его Джону.

— Нет. Пусть остаётся, — сказал племянник прежде, чем Эймон успел поднять дракончика. Взгляд его потеплел, когда он посмотрел на малышку, довольно мурлычущую на коленях у Эймона. — Она была твоей раньше, чем стала моей.

Эймон улыбнулся ему:

— Тебе нужно дать ей имя. Мы не можем вечно звать её «она».

— Я не знаю женских имён Таргариенов, кроме Висеньи, Рейенис и Дейенерис. Два последних мне не подходят.

Эймон кивнул:

— Ей необязательно носить имя Таргариенов. Имя придёт к тебе само — через неделю или через год. Просто помни, что «она» — это не навсегда.

Дракончик пронзительно пискнул. Эймон наблюдал, как Джон осторожно поднёс к самой мордочке кусочек холодной оленины, зажав его между пальцами. Дракончик уставился на добычу, на мгновение замер — и рванул вперёд, проглотив её целиком.

Джон рассмеялся, и Эймон вместе с ним. Смех разнёсся эхом по маленькой комнате. Внезапно лицо Джона посерьёзнело, хотя руки продолжали кормить дракончика.

— Мне скоро придётся уйти отсюда. Она слишком быстро вырастет… и я не стану держать её в клетке, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от дракончика. Рядом с ним Призрак шумно выдохнул.

— Ещё несколько недель. Пока что этой комнаты ей хватит. Сюда не заходит никто, кроме меня, а теперь и тебя. Она будет в безопасности. Приходи сюда столько, сколько захочешь. А когда ей станет тесно, скажешь лорду-командующему, что уходишь — что жизнь Ночного Дозора не для тебя и ты лучше выкуешь свою Цепь в Цитадели. Ты не давал обетов, ты волен уйти в любой момент. И когда этот день настанет — уйдёшь и не оглянешься, — сказал Эймон, вновь проводя пальцем между шипами на спине дракончика.

— Я не знаю, куда пойду, — тихо произнёс Джон.

— Куда угодно. Весь мир перед тобой, — ответил Эймон.

Джон кивнул, а затем, не сумев сдержать любопытства, спросил:

— Как ты догадался добавить и свою кровь тоже?

Эймон помолчал, обдумывая вопрос. Дракончик, учуяв, что у Джона еды больше, поднялся на тонких лапках и неловко сполз с его колен. Джон подхватил малышку — словно не думая — и устроил у себя на коленях. Не отводя взгляда от Эймона, он окунул пальцы в миску с холодным рагу и принялся доставать для дракончика кусочки оленины.

— Почти сотню лет это яйцо было моим, племянник. Она могла не вылупиться для меня, но она была моей. Я чувствовал в ней жизнь — так же, как ты. Всегда чувствовал. Неудивительно, что ей понадобилась кровь нас обоих.

— А второе яйцо?

— Полагаю, оно предназначено твоим детям или внукам. Я не чувствую в нём жизни. Ты чувствуешь — но слабее, чем в ней. Если мне придётся угадывать, скажу: для того чтобы оно вылупилось, понадобится кровь и твоя, и их, — тихо сказал Эймон и тяжело вздохнул. — Но я не уверен. Дом Таргариенов так ничего и не записал об этом — поверь мне, племянник, я прочёл все книги, что оставили учёные мужи нашего дома, и все книги, что написали мейстеры. В том сундуке, который ты видел, есть книги посвящённые исключительно драконам — единственные экземпляры в мире — и ни в одной из них нет ни слова о том, как вылупить дракона. Всё это лишь догадки.

Помолчав немного, Джон тихо произнёс:

— У меня будут дети. — Взгляд его так и не отрывался от дракончика. На остальное в словах Эймона он не отозвался.

— Думаю, это ждёт тебя в будущем — да.

Джон оторвал взгляд от дракончика на своих коленях и посмотрел на Эймона. По щекам его текли слёзы.

— Спасибо.

Эймон мягко улыбнулся:

— Что же ты намерен делать теперь?

— Если ты согласен, я хочу учиться у тебя всему, что ты готов мне передать. А потом уйду в Северные горы. Там обширные хребты. Если быть осторожными, мы не столкнёмся ни с одним горным кланом. Призрак будет защищать нас, пока она не подрастёт и не сможет постоять за себя.

— А дальше?

— Я ещё не думал так далеко. Но придёт день, когда спрятать её станет невозможно. Может, через несколько лет, может, через двадцать. Когда этот день настанет, я не буду стоять в стороне и позволять кому-то причинить ей вред. Она — такая же часть меня, как Призрак, — тихо сказал Джон, нежно поглаживая голову дракончика, который тыкался мордочкой в его руку, выпрашивая ещё.

Эймон кивнул, не отводя взгляда от дракончика, льнущего к руке Джона:

— Я расскажу тебе всё, что знаю. Тебе понадобятся союзники.

— Спасибо, дядя. Я знаю, что я не Таргариен, но то, что она вылупилась для меня, даёт мне надежду: что когда-нибудь я смогу прославить наш дом. Что однажды верну моих тётю и дядю домой, и мы станем семьёй.

Эймон резко подался вперёд, отвёл руки Джона от дракончика — тот пронзительно пискнул от возмущения — и крепко сжал их. Он смотрел на Джона, пока тот не встретился с ним взглядом, и тогда произнёс с нажимом:

— Ты был бы Таргариеном и без неё. Без Тёмной Сестры. Без яйца моего брата. Без того, что хранится в сундуке. Без знамён Таргариенов. Не вещи делают тебя Таргариеном — кровь. Бринден Риверс доказал это, и ты докажешь тоже. Ты всегда был Таргариеном — так же, как всегда был Старком. Не забывай об этом, Джон Сноу.

Эймон наблюдал, как мальчик Джон Сноу словно растворился у него на глазах. Когда в начале той недели он появился в комнате Эймона, это был мальчик на пороге взросления. Всю неделю Эймон наблюдал, как мальчик Джон Сноу борется с мужчиной Джоном Сноу. Но мальчика больше не было. Перед ним стоял мужчина, готовый оставить свой след в этом мире.