Глава 5. Верность

298 ГП — Монфорд Веларион

Рассвет ещё не наступил, когда мейстер Жерар без стука ворвался в его покои. Монфорд вскинулся на кровати, одновременно нашаривая кинжал под подушкой. К счастью, он не спал — иначе реакция его, скорее всего, оказалась бы куда более резкой. Он шумно выдохнул и расслабился, поняв, что перед ним лишь мейстер, а не орда пиратов.

— Надеюсь, это важно, Жерар, — проворчал он, садясь на кровати и наблюдая, как мейстер тяжело переводит дыхание.

Жерар не отвечал, и Монфорд занялся утренним туалетом. По утрам на Дрифтмарке было прохладно: морской бриз, даже в тихую погоду, нёс холод, а потому плащ здесь носили при любой погоде. К тому времени, как он завернулся в зелёный плащ и застегнул его золотым морским конём, мейстер всё ещё не распрямился и стоял согнувшись, с трудом переводя дыхание.

Монфорд тихо фыркнул и подошёл к камину, поворошив поленья кочергой, чтобы убедиться, что огню хватит топлива. Затем налил кружку воды из кувшина и устроился у огня. Он закинул ногу на ногу, откинулся на спинку кресла и стал ждать, пока Жерар заговорит. Мейстер с каждым днём выглядел всё старше. Монфорд не впервые думал о том, что хотел бы, чтобы Жерар пережил его: в первые годы правления Монтерису понадобится мудрость этого старика — точно так же, как она была нужна самому Монфорду, и его отцу до него. Но в глубине души он понимал: в живых через десять лет Жерара, скорее всего, уже не будет — что уж говорить о двадцати годах, которые Монфорд надеялся ещё прожить.

Наконец Жерар разогнулся — он стоял, упершись руками в колени. Шумно вдохнув, произнёс:

— Ворон. От дома Таргариенов.

Нога соскочила с колена, Монфорд рывком подался вперёд и протянул руку:

— Вы уверены?

— Да, — ответил Жерар всё ещё прерывистым голосом, пересёк комнату и передал ему свиток.

Монфорд внимательно посмотрел на мейстера. Жерар был валирийского происхождения — светловолосый, с фиолетовыми глазами, — как и сам Монфорд. Как и большинство мужчин Дрифтмарка и Драконьего Камня. Только старше: некогда золотистые волосы стали совсем белыми, а морщин вокруг глаз с каждым годом прибавлялось. Верный мейстер и друг — Монфорду, а прежде и его отцу. «Хороший человек. Нет никого, кому я доверял бы больше» — так сказал отец незадолго до смерти. Монфорд был с ним полностью согласен. Если Жерар уйдёт раньше него, едва ли удастся найти нового мейстера из Цитадели, столь же надёжного и достойного уважения. Жерар выдержал его взгляд ровно, не шелохнувшись.

— По всем правилам я должен был сразу переправить это на Драконий Камень или в Королевскую Гавань, — негромко произнёс Монфорд, не отрывая глаз от мейстера.

— Должны были.

— Сколько лет вы служите на Дрифтмарке, мой друг?

— Больше пятидесяти.

Монфорд кивнул — он примерно так и думал. Просто не ожидал, что настолько долго.

— Значит, вы помните правление Эйгона и Джейхейриса?

— Да. Достойные люди. Король Эйгон часто останавливался здесь.

Монфорд вздохнул.

— Роберт Баратеон нас наказал. Урезал армию. Урезал флот. Поднял налоги. А сам только пьёт и валяется по шлюхам, точно завтра не наступит, — произнёс он после долгого молчания. Жерар молча склонил голову в знак согласия, и Монфорд продолжил: — Прошу вашего совета, мой друг.

Жерар дрогнул, и Монфорд жестом указал на кресло напротив. Мейстер осторожно опустился в него и уставился в огонь.

— Вы хотите совета как от друга или как от мейстера?

— От обоих.

Жерар кивнул, не отводя взгляда от пламени.

— Прочесть письмо — само по себе не предательство. Отправить его лорду Станнису или в Королевскую Гавань, не прочитав, было бы глупостью. А вы не глупец, — начал Жерар, затем повернул голову и бросил на Монфорда лукавую улыбку. — «Старые, верные, смелые» — слова дома Веларионов не случайны. Я давал тот же совет вашему отцу много лет назад. Дом Таргариенов помог дому Веларионов достичь того, чего тот, возможно, никогда не достиг бы в одиночку, и союз с Таргариенами принёс дому Веларионов немало. Прочтите письмо. Затем решайте. Таков мой совет — и как друга, и как мейстера.

Он поднялся было.

— Сидите. Мне нужен ещё ваш совет.

Жерар кивнул и снова опустился в кресло.

Монфорд перевёл взгляд на свиток и провёл пальцем по нетронутой восковой печати с трёхголовым драконом. Он думал, что никогда больше её не увидит. Улыбнувшись, он быстро её сломал. Пробежал письмо глазами раз, другой, третий. Откинулся в кресле и устремил взор в огонь. Это меняло всё. Дитя Рейегара в безопасности на Севере, и если его расчёты верны — мальчик уже почти вырос.

Монфорд засмеялся.

— Идёмте. Нам нужно перебраться в мой солярий, — сказал он, вставая.

Он быстро пересёк комнату и открыл дверь, не оглядываясь, идёт ли следом Жерар.

От покоев до солярия путь был неблизким. Монфорд останавливался дважды: сначала велел слугам принести в солярий еду на троих и прибраться в его комнатах, затем — попросил другого слугу найти брата. Жерар торопился следом, делая два шага на каждый шаг Монфорда.

— Милорд, что-то случилось? — выдохнул Жерар, когда Монфорд прибавил шагу.

— Нет, мой друг. Всё совсем не так плохо, — отвечал Монфорд, и голос его звучал радостнее, чем за многие луны.

Внезапно Монфорд резко свернул и направился к старому солярию отца. Он всегда отказывался занять его: смерть отца давалась ему нелегко даже спустя столько лет. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Жерара. Идти оставалось недолго. Монфорд толкнул дверь с усилием — долгие годы без употребления сделали запорный механизм тугим, и петли сердито заскрипели. Он не обернулся, чтобы проверить, вошёл ли мейстер, а поспешил прямо к отцовскому столу.

Он задержался, чтобы осмотреть его: стол был прекрасен. Сделанный из плавника, он весь покрывался причудливыми узорами, которые море и время вытачивали долгими годами, — ни один мастер не смог бы повторить подобного. Монфорд присел и сдул толстый слой пыли, осевшей за более чем десятилетие запустения, — и под ней открылась истинная красота узоров. Он улыбнулся, вспомнив, как отец в детстве позволял ему сидеть на столе и пользоваться печатью, скрепляя письма. Затем он выпрямился и обошёл стол. Потянул верхний ящик справа и достал список, составленный отцом десятилетие назад. Пробежал глазами — и улыбнулся. Эймон Таргариен.

Он вернул список в ящик и направился к выходу. На пороге остановился и долго смотрел на отцовский солярий. Спиной он чувствовал взгляд Жерара — мейстер стоял чуть поодаль, по ту сторону двери.

— На следующей неделе я перебираюсь сюда, Жерар. Попросите слуг вытереть пыль и прибраться, — тихо произнёс он, шагнув обратно в коридор.

— Слушаюсь, милорд.

Они шли молча, пока не добрались до солярия Монфорда. Ауран уже стоял снаружи — усталый и нечёсаный. Брат набросил поверх себя плащ, но всё остальное говорило о том, что он выбрался из постели вслепую: был босиком и в ночном платье.

— Мог бы переодеться, брат, — сказал Монфорд, окинув его взглядом. Он почувствовал, что губа чуть кривится, и подавил желание велеть брату идти приводить себя в порядок.

— Слуга сказал — срочно.

Монфорд кивнул и распахнул дверь солярия, войдя первым. Задержал дверь для Аурана, тот — для Жерара, и они один за другим прошли внутрь. Судя по всему, кто-то из слуг уже побывал здесь: в камине весело гудел огонь, на столике рядом стояли фрукты, рыба и кувшин с водой. На столе горели несколько свечей — солярий выходил на сторону замка, куда почти не попадал прямой солнечный свет, а потому, несмотря на занимавшийся за окнами рассвет, без свечей здесь было не обойтись.

На этот раз Монфорд не направился к креслам у огня, а занял место за столом. Жестом указал на два кресла напротив и подождал, пока Ауран и Жерар сядут.

— Прочти, — сказал он, запустив руку в карман плаща, нащупал свиток и протянул его брату.

Ауран схватил свиток и пробежал его глазами ещё быстрее. Затем поднял взгляд на Монфорда с озадаченным видом.

— Он неправильно написал наш девиз.

Монфорд улыбнулся — и потому, что брат был так же сметлив, как всегда, и потому, что употребил слово «наш». А это и правда был их девиз. Ауран был самым близким братом, какой только мог быть у Монфорда. То, что он бастард, почти не имело значения. Он любил брата — и ничто не могло этого изменить.

— Милорд? — произнёс Жерар, переводя взгляд с одного брата на другого.

Ауран вопросительно изогнул бровь, Монфорд кивнул. Ауран быстро передал свиток мейстеру. Жерар прочёл его, затем перечитал — на этот раз медленно, и губы его время от времени едва заметно шевелились.

— Вы увидели то же, что и я, Жерар? — спросил Монфорд, когда мейстер закончил.

— Да, милорд.

Монфорд кивнул и потянулся забрать свиток из рук мейстера. Затем поманил обоих к себе за стол, взял чистый лист пергамента и перо.

Он провёл пальцами левой руки по строкам свитка, время от времени останавливаясь, чтобы правой рукой вывести букву на чистый пергамент. Закончив, перечитал написанное. Затем прошёлся по свитку ещё раз, проверяя, не упустил ли чего. Не упустил. Он наклонился вперёд и поднёс свиток к горящей свече на столе — и держал до тех пор, пока тот не рассыпался горсткой пепла.

Монфорд перевёл взгляд на второй лист пергамента. Принялся аккуратно разделять слова, образованные выписанными буквами — пока не проступили пять отчётливых слов. Улыбнулся.

ПАКТ ЛЬДА И ОГНЯ СОБЛЮДЁН.

— Как ты это увидел, брат?

— Эймон Таргариен не оставался бы на Стене мейстером, если бы разум изменил ему. Даже на Стене мейстеров, утративших способность служить, отправляют обратно в Цитадель — доживать свой век за исследованиями, — ответил Монфорд, не отрывая взгляда от слов на втором листе. — Жерар учил нас этому ещё в детстве — тебе стоило внимательнее слушать на уроках, Ауран, — мягко поддел он брата. Затем продолжил: — То, что он перепутал наш девиз, указывало: в письме есть нечто большее, чем кажется. Забыть девиз другого дома — серьёзное оскорбление; забыть девиз союзника — оскорбление вдвойне. Дом Веларионов был союзником дома Таргариенов сотни лет. Ближайшим союзником. Они не забыли бы наших слов, как и мы — их. Дальше оставалось лишь разгадать шифр.

Он встал и, зажав второй свиток в руке, обошёл стол, встав лицом к брату и мейстеру, которые по-прежнему стояли позади него.

— Первые два предложения — самые очевидные. Как только я понял, что нужно брать первую букву первых двух слов, как здесь — ‘п’ из ‘помочь’, здесь и тут, а последняя буква в предложении давала слово ‘ПАКТ’, дальше оставалось лишь следовать этой логике.

— Разумеется, он добавил фразу, выбивавшуюся из схемы. Слова о Гилдейне, например, в код не входили. Но без них тоже было не обойтись.

— Что за слова?

— Призыв к оружию. Регент собирает своих вассалов. Говорит нам, что мы можем стать всем, чем был Корлис Веларион.

Ауран шумно выдохнул, правая рука легла на рукоять меча.

— Чего он от нас хочет?

— Он хочет, чтобы мы отправились в Эссос, защитили детей Таргариенов и дали им знать, что дитя Рейегара живо.

Слова Монфорда не сразу дошли до Аурана и Жерара. Монфорд наблюдал за их лицами. Жерар понял первым: на его лице сменились замешательство, потрясение, отвращение — и наконец решимость. Мгновением позже то же самое отразилось на лице Аурана. Оба пережили те же чувства, что меньше часа назад владели самим Монфордом. Он хорошо знал обоих: умные, как самые острые мейстеры, и преданные, как самые верные псы. Их не нужно было убеждать помочь — они захотят это сделать.

Ауран шумно выдохнул, придвинул к себе кресло Монфорда, в которое тяжело рухнул, и провёл рукой по лицу:

— Бастард, рождённый от насилия. Ты серьёзно, Монфорд?

— Рейегар не был насильником, Ауран. Ты знал его не хуже меня. Он был хорошим человеком. Нашим другом, — резко бросил Монфорд, раздражённый братом.

— Ты не можешь этого знать, — осторожно возразил Ауран, не сводя с брата взгляда. Затем вздохнул: — Я не осуждаю его за то, что он бастард. Кто я такой, чтобы судить? Но другие осудят. И это само по себе уже проблема.

— Если он бастард, — тихо произнёс Жерар.

Монфорд вздрогнул и посмотрел на мейстера.

— Рейегар не был насильником — ваш брат прав, Ауран. Он провозгласил Лианну Старк Королевой Любви и Красоты перед всем королевством: для Рейегара это было всё равно что объявить о своих намерениях, — продолжил Жерар, не поднимая глаз от стола. Затем засмеялся — резко, невесело — и взглянул на Монфорда: — Я был там. Как и вы оба. Лианна Старк не выглядела возмущённой. Она выглядела довольной. Я никогда не верил, что это было насилие. Никогда.

— К тому же она была Старк. Я не верю, что она так легко бросилась бы к Рейегару, если бы между ними не было брака. Старки чтут честь превыше всего. Она была ребёнком и глупышкой — но я не верю, что она совершила бы столь роковую ошибку.

— Вы не можете этого доказать, Жерар, — тихо сказал Ауран.

— Нет. Не могу.

Монфорд качнулся назад, задрав голову к потолку солярия. Для него способ рождения мальчика не имел значения. Он был сыном Рейегара. Но Ауран и Жерар правы: с этим придётся обращаться осторожно.

— Чего ты хочешь от меня, брат? — спросил Ауран, и его слова вернули Монфорда к действительности.

Монфорд посмотрел на брата — в глазах того горел огонь. Ауран подался вперёд, словно готовый выйти прямо сейчас. Монфорд улыбнулся.

— Помочь Дейенерис и Визерису было бы предательством, — задумчиво произнёс Монфорд, не отводя взгляда от брата. Тот поморщился, но дал договорить: — По крайней мере, было бы — если бы я когда-нибудь считал Роберта Баратеона своим королём. Возьми сотню людей. Понаблюдай за ними, присмотрись. Если решишь, что время пришло, — приводи их сюда, если сможешь. Я тебе доверяю.

— А дитя на Севере?

— Там оно в безопасности. Я напишу Эймону Таргариену, чтобы дать знать: его послание получено и мы чтим свои клятвы.

Ауран кивнул, и они замолчали.

Наконец Жерар слегка покосился на стол с едой и водой у камина. Монфорд кивнул и сделал приглашающий жест: мейстер поспешил к столу, налил себе воды и набрал тарелку. Жерар устроился в кресле, ближайшем к огню — традиционно лордовском. Монфорду было всё равно: Жерару перевалило за семьдесят именин. Друг заслуживал лучшего места.

Монфорд последовал за Жераром, услышав, как Ауран с грохотом отодвигает кресло и тоже идёт к столу.

Когда все уселись и принялись за еду, Ауран нарушил молчание:

— Как думаешь, как он это устроил?

Монфорд засмеялся:

— «Самый благородный человек в Семи Королевствах». Все так говорят о Неде Старке. — Он потянулся вперёд, сцапал ещё одну клубничину и отправил её в рот, чувствуя что-то похожее на радость — впервые за долгие луны. — Честных людей не подозревают. Нед Старк всегда считался человеком кристальной репутации. Он провёл всё королевство, сыграв на своей чести.

— А кто лучше подойдёт, чтобы укрыть сына Рейегара, чем человек, которого король считает своим лучшим другом? — добавил Жерар, задумчиво жуя скумбрию. Громко проглотил и продолжил: — Теперь, когда думаешь об этом, — всё было очевидно. Он едет на юг, чтобы найти сестру, а возвращается с младенцем и останками сестры. Трое членов Королевской Гвардии были там — в том числе Эртур Дейн, он вернул его меч семье! Зачем трём членам Королевской Гвардии охранять похищенную девушку, а не сражаться рядом с Рейегаром на поле боя? Мы должны были догадаться. Всё было прямо перед нами.

— Значит, Нед Старк умнее, чем принято считать в Вестеросе, — пробормотал Ауран, не отрывая взгляда от огня.

— А теперь он в Королевской Гавани — и там ему этот ум очень понадобится, брат.

298 ГП — Эддард Старк

Башня Десницы была унылым местом. На поверхностный взгляд многие нашли бы её прекрасной — и она и впрямь была прекрасна. По-настоящему прекрасна. Она вонзалась в небо, возвышаясь над Королевской Гаванью. Со всех сторон её опоясывали окна, открывавшие беспрепятственный вид на город. Просторный балкон — с него в ясный день видно на мили в любую сторону. До слуха порой долетал шум моря: мягкое плескание волн давало ощущение покоя. Внутри — изысканно резной стол с удобным креслом. Мягкие кресла у каминов, в которых тонешь с головой. Но — вопреки всему этому — за луну, что Нед провёл в Королевской Гавани, он не полюбил Башню Десницы. Никакой красоты он в ней не видел. Только однообразную скуку и уныние. Он тосковал по Северу. По холмам и снежным зимам, по лесам и своей богороще. По сыновьям. По жене. Боги, как он скучал.

Королевская Гавань никогда не станет домом. Дом — это Север.

Он слегка сменил позу и откинулся на спинку кресла, уставившись на свиток, который только что принёс великий мейстер Пицель. Тот лишь минуту назад вышел, но Нед решил выждать ещё немного — просто на всякий случай.

Он не ожидал, что Джон напишет ему. Он думал, что первая весть с Севера придёт от Кэт, но не от Джона. Он удержал себя от желания закусить губу, глядя на свиток. Наконец потянулся и убрал руки с подлокотников кресла — а то так и норовил броситься к столу и разорвать свиток. Он медленно, осторожно наклонился вперёд и взял его. Поднёс поближе к лицу, чтобы рассмотреть почерк. Определённо Джонов.

Он глубоко вдохнул, моля богов, чтобы Джон был здоров, сломал восковую печать и прочитал.

Отец,

Дядя Бенджен рассказал мне, кто моя мать, и теперь у меня есть живой символ — и отцовского дома, и материнского.

Благодарю тебя за то, что хранил меня все эти годы.

Твой сын,

Джон

Нед поперхнулся — слюна и мокрота перехватили горло, — он закашлялся. Справившись, аккуратно вытер рот. Перечитал письмо. Затем ещё раз. Затем снова — в третий. Встал и поспешил к негромко потрескивавшему камину.

Ради Лианны, — подумал он, бросая свиток в огонь и наблюдая, как тот рассыпается в прах. Он никогда бы не решился на такое — но ради Лианны, ради её сына — решится. Ради Джона — на всё.

Мысли его вернулись к последней строке письма. Твой сын. Он отогнал слёзы, подступившие к глазам при этой мысли. Джон всегда будет его сыном. С того дня, как Джон появился на свет и он впервые взял его на руки, — до последнего вздоха Неда. Всегда.

Он смотрел на потрескивавший огонь. Что имел в виду Джон под живым символом обоих родительских домов? Неужели сыну удалось раздобыть дракона? Быть может, яйцо — но не дракона. Хотя Джон никогда не был лжецом. Тихий и сдержанный — но не лжец. Джон был слишком благороден для этого — совсем как Нед. Из всех детей он был ближе всего к отцу по складу души. Рука сама потянулась к рукояти меча, и Нед вздохнул. Он ещё ни разу не снимал его — разве что на ночь. В Королевской Гавани он не чувствовал себя в безопасности, а тяжесть Льда давила привычным грузом.

Он снова обратился мыслями к письму. В нём было сказано немного — и он понимал почему: говорить больше было слишком опасно. Но вопросов оно порождало больше, чем давало ответов. Даже если у Джона и не было живого символа — хотя Нед склонялся к тому, что хотя бы яйцо у него есть, — сын теперь знает, кто его отец. Это меняло всё.

Нед снова вздохнул.

Делать вид, что Джон не знает — невозможно.

Что же сделает Джон? Каким путём пойдёт его сын?

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя каждый прожитый год. Он знал, что сделает Джон: его сын разыщет Дейенерис и Визериса. Джон всегда стремился стать частью семьи. А дальше… кто знает. Нед понимал — его сын не создан для войны. Но Дейенерис и Визерис? Кто знает. Уже одно то, что Дейенерис должна была стать женой кхала со ста тысячами воинов, — это угроза, это риск. И Джон о нём даже не подозревал. Примут ли дети Таргариен Джона вообще? Он не знал. А если Джону и впрямь удалось найти дракона — и боги ведают, как его сыну это удалось, — то через несколько лет это обернётся совершенно иной проблемой, с которой им придётся столкнуться.

Но теперь он был уверен: вопреки всем его заверениям Роберту, война грядёт. Джон отправится к Дейенерис и Визерису — и Нед не сможет его остановить. А потом — через десять лун или через десять лет — ему придётся встать рядом с Джоном в войнах, что надвигались. Роберт уже послал убийц за детьми, и даже если те не преуспеют, одних попыток хватит, чтобы Джон, узнав о них, сделал свой выбор. Для Джона семья была всем — как и для Неда. Встать на сторону Роберта он не мог. Не теперь. Джон был его сыном и всегда останется его сыном.

Нужно строить планы. Он обязан остаться в Королевской Гавани — уехать невозможно. Нельзя вызывать подозрений. Но детей, своих детей, он попытается отправить на Север. В безопасность — до того, как война, маячившая на горизонте, разразится в полную силу. Он резко обернулся и пересёк комнату, вышел на балкон, шагнув в яркий свет. С высоты своего положения в Красном Замке ему был виден порт. Суда из разных королевств и домов теснились у причалов. Взгляд скользнул по мачтам с белым тритоном дома Мандерли и розой дома Тиреллов.

Решение было принято. Он широко шагнул к двери своего солярия и рывком распахнул её.

— Немедленно найдите Джори Касселя и пришлите его ко мне. Затем найдите мою дочь — Арью — и тоже пришлите, — бросил он стражникам снаружи. Один уже тронулся с места после первых слов и торопливо сбегал по лестнице, исчезнув из виду прежде, чем он договорил.

Нед затворил за собой дверь и поспешил обратно к столу, взял чистый лист пергамента и перо. Записку он составил быстро. Для того, что нужно было сказать, хватало нескольких слов. Он только что отложил перо, когда в дверь постучали.

— Войди! — отозвался он, голос вышел чуть хрипловатым.

Вошёл Джори — кивнул на пороге, затворил дверь и повернулся лицом к Неду.

— Вы хотели видеть меня, милорд?

— Сегодня ночью ты покидаешь Королевскую Гавань. Возьми с собой Арью — забери её из её покоев. Только ты и она. Никого больше. В гавани стоит корабль Мандерли — я вижу паруса отсюда. Попроси их взять вас на борт сегодня ночью. Они сделают то, о чём ты просишь. Когда доберётесь до Белой Гавани, скачите прямо к Стене и передай это письмо моему брату. Никому другому. Если его там не окажется — жди, — сказал Нед тихо и напряжённо, протягивая письмо. Джори принял его и осторожно убрал в карман.

Джори моргнул, потом кивнул. — И леди Арья?

— Оставь её в Белой Гавани, если получится. Если не захочет остаться — возьми с собой. Я не хочу, чтобы она скиталась одна по Северу.

— Слушаюсь, милорд. Ещё что-нибудь, милорд?

Нед покачал головой, и Джори повернулся, направившись к двери. Но прежде чем тот успел взяться за ручку, Нед рванулся из кресла. — Береги её, Джори. Никому не говори, куда едешь.

Джори обернулся — по лицу мелькнула тревога — и кивнул, открыл дверь. Назад не оглянулся, и дверь закрылась с глухим стуком. Нед откинулся в кресле и потёр ладонью лицо.

Арья была простой задачей: она ненавидела Королевскую Гавань. Будет рада уехать. И если уж быть с собой честным, ей вообще не следовало ехать на Юг. Она не принадлежала Югу. Она была вылитая Лианна — дикий волк. На Севере она будет в безопасности, на Севере она будет счастлива. Не надо было везти её на Юг.

Он вздохнул. Он понимал, что отослать Сансу обратно на Север не выйдет: она всё ещё хотела выйти за Джоффри, и Нед согласился на помолвку. Разорвать её, не вызвав подозрений, было нельзя. Тут ничего не поделаешь. Может быть, когда-нибудь — особенно если мальчик и дальше будет доказывать, что он безумен, — но не сегодня.

Роберт поймёт его доводы в пользу отъезда Арьи на Север… но с Сансой всё иначе. Нед чуть переменил позу в кресле. Она такая молодая и такая наивная. Он причинил ей вред своей защитой — как причинил вред всем своим детям. Надо исправляться.

Тихий стук прервал его мысли.

— Войди!

Дверь приоткрылась, и в щели показалась голова Арьи. Волосы торчали воронье гнездо, в разные стороны выбивались спутанные пряди. Вся в пыли и грязи. Он улыбнулся ей.

— Ты хотел видеть меня, отец? — сказала она, давая двери хлопнуть и торопливо подбегая к столу. Ей почти пришлось запрыгивать на стул, и он мягко улыбнулся ей, когда её ноги закачались в воздухе.

— Ты здесь счастлива?

Она моргнула, потом энергично затрясла головой, лицо скривилось в сердитой гримасе: — Нет. Я скучаю по дому. Скучаю по Роббу и по Джону. Хочу домой.

Он кивнул. Всё это он и так знал — но слышать подтверждение вслух было именно тем толчком, который ему был нужен.

— Если я предложу тебе вернуться в Винтерфелл, ты захочешь поехать?

Она закивала, мотая головой вверх-вниз, волосы разлетались во все стороны — ещё несколько прядей выскользнули из жалких остатков чьей-то попытки сделать косу.

— Уедешь сегодня ночью. Никому ни слова — даже Сансе. Роберту о своём решении я ещё не сообщал. Джори заберёт тебя из твоих покоев, — сказал он, не сводя с Арьи глаз.

Улыбка расцвела на её лице. Она спрыгнула со стула, обежала стол и бросилась к нему.

— Спасибо, отец, — прошептала она, давясь словами.

Он обнял её в ответ, и слёзы навернулись у неё на глазах.

Я принимаю верное решение. Что бы ни случилось дальше. Арья будет в безопасности, а защищать Сансу легче, когда нас только двое.

298 год от З.Э. — Джон Сноу

Прошло больше недели с начала пути, когда он осознал, что пора составить план. Они устроились на ночлег у входа в пещеру, которую он нашёл в Северных горах. Пещера была идеальной: несколько сотен футов над землёй, а к ней вела добротная, широкая на вид — хотя и обманчиво крутая — тропа. Найти её удалось лишь благодаря Призраку. Никаких следов — ни людских, ни звериных. Лучше не придумать.

Джон вздохнул и прислонился к стене у входа, глядя в сумерки на деревья в долине внизу. Здесь, вдали от людей и зверей, жизнь казалась такой простой, такой лёгкой. Мысли разбредались сами собой, и он расслабился впервые за долгое время. На коленях у него лежала Винтер — подросшая за последнее время почти до размеров крупной кошки — и мурлыкала так, что он всерьёз задавался вопросом, нет ли в ней кошачьей крови. Рядом дремал Призрак, положив голову на землю и лениво помахивая хвостом. После недели стоянки у кромки леса у подножия гор, когда они с Призраком вынуждены были нести беспокойную вахту по очереди, просто побыть в покое несколько минут было блаженством. От входа в пещеру открывался незагороженный вид на всю тропу вниз. Любого приближавшегося они увидели бы заблаговременно и успели подготовиться.

Вдруг Винтер соскочила с его колен, странно засеменила и выскочила за порог пещеры, прыгнув на что-то. Раздался тихий хруст, а следом — короткая вспышка пламени. Всё заняло меньше нескольких секунд, и Джон только начал осмысливать, с какой скоростью она двигалась, когда она принялась осторожно тащить добычу к нему. В дальнем конце пещеры конь обиженно заржал и отвернулся.

Она бросила добычу перед ним — как птица-мать, приносящая пропитание птенцу. Когда он уставился на неё в растерянности, она сердито пискнула и настойчивее подтолкнула добычу к нему мордочкой. Он поморщился.

Она пискнула снова и подпихнула добычу вперёд, пока та не коснулась его ноги. Он дёрнулся и посмотрел на подношение. Обугленные останки лисёнка ещё дымились. Но хотя бы выглядели приготовленными. Он взглянул на Винтер. Она секунду смотрела ему в глаза, а затем метнулась вперёд, и её зубы с лёгкостью разорвали заднюю часть тушки. Он снова дёрнулся, но потянулся к ножу в ножнах. Он был голоден.

Джон осторожно освежевал лисёнка, пока Винтер отступила в сторону, и, когда мясо было готово к употреблению, аккуратно протянул кусочек сначала Винтер, потом Призраку — и лишь затем взял первый кусок себе. Вкус заставил его поморщиться: не оленина и не кабанина. Но сойдёт. Втроём они расправились с едой быстро.

Отвалившись после трапезы, он оглядел остатки. На Севере из лисьего меха шили плащи, и если бы Винтер была чуть аккуратнее с направлением пламени, шкурка могла бы пригодиться для тепла в горах. Пусть и лето, но в горах по ночам всегда холодно: пронизывающий горный ветер гулял по коже, вызывая мурашки. Только тепло Призрака рядом не давало ему дрожать.

От дальнейших раздумий о том, что делать с остатками лисёнка, его избавила Винтер, осторожно вытолкав их мордочкой за порог пещеры.

— Хоть аккуратная, — проворчал он тихо, когда она вернулась и снова устроилась у него на коленях.

Она поглядела на него с задумчивым видом.

— Иногда мне кажется, что ты меня понимаешь, — пробормотал он, обводя пальцем контур её челюсти. Она прижалась к нему, тихо заурчав, пока он продолжал: — Я знаю, что означает каждое твоё урчание и каждое твоё движение. Порой я даже угадываю, что ты сделаешь, прежде чем ты это делаешь. Так же, как с Призраком. Но с тобой иначе… что-то другое.

Она посмотрела на него и медленно моргнула. Потом испустила маленькую отрыжку с облачком дыма и снова улеглась у него на коленях. Он улыбнулся ей и перестал её гладить. Он потянулся к Призраку — тот чуть пододвинулся, прижавшись к нему — и опустил руку, зарывшись пальцами в густую шерсть волка, сгибая и разгибая их.

— Я первым буду на страже, друг мой. Спи, — пробормотал он, не отрывая взгляда от леса.

Следующее утро выдалось ясным и ветреным: несмотря на низко стоявшее солнце, пещеру заливал мягкий свет. По воздуху гулял холодный сквозняк, и Джон поёжился, потягиваясь руками и ногами в полудрёме.

— Боги, как я скучаю по своей перине, — пробормотал он, когда плечи хрустнули.

Призрак и Винтер уставились на него с укоризненным видом. Потом Призрак поднялся и потянулся, одновременно вытянув задние и передние лапы. Он казался вдвое длиннее обычного. С широким зевком он снова улёгся рядом с Джоном.

— Нам надо решить, что делать дальше, — сказал Джон, снова прислонившись к стене. Он помолчал, потом нашарил в кармане плаща яблоко, вытащил его и откусил большой кусок. — Вы всё равно не любите яблоки, — сказал он, когда Винтер и Призрак уставились на него. — Нельзя оставаться здесь вечно. Не знаю, когда наступит зима, но, возможно, уже в этом году. Надо решить, что делать. Я мог бы вернуться в Винтерфелл… мог бы отправиться к любому из северных домов — там приняли бы меня.

Винтер в ответ издала нечто, что можно было описать только как зевок, и снова улеглась. Видно, её его тревоги не занимали.

— В Эссос я не могу. Ты на корабль не сядешь, — сказал он, не отрывая взгляда от Винтер, и снова откусил от яблока. Вздохнул. — Побудем здесь ещё несколько дней, запасёмся провизией, а потом продолжим путь на Юг. Придумаю что-нибудь, пока не покинем горный кряж.

Он прислонился к стене, жуя яблоко, и мысли потянулись к семье. Он думал о том, как там дикая Арья на Юге — успела ли уже влипнуть в какую-нибудь историю. Он невольно улыбнулся: почти наверняка успела. Санса, должно быть, в восторге от Королевской Гавани и всех привилегий, которые сулит дочери Десницы короля. Он вздохнул. Он любил Сансу, но она никогда не давалась ему легко и никогда особо не хотела его знать… однако любил он её всё равно. Правда о его происхождении ничего здесь не меняла. Он думал о Бране и надеялся, что брат скоро очнётся. Нужно найти чардрево и помолиться Старым Богам. Потом думал о Риконе, который, наверное, уже и не помнит его. Думал об отце — тот сейчас на Юге, возможно, на долгие годы.

Потом мысли обратились к Дейенерис и Визерису. Он надеялся, что они в безопасности и что когда-нибудь им суждено встретиться.

Потом он снова думал об отце. Надеялся, что тот понял: выбор был сделан за него — оглядываться нельзя, можно только идти вперёд. Рано или поздно, как и обещал дядя Эймон, ему придётся воевать ради Винтер, потому что Роберт Баратеон не успокоится, узнав, что в мире снова живут драконы. И Джон никогда не позволит никому причинить вред его дракону — его семье.

Джон вздохнул и чуть переменил позу. Столько дней он прожил в гневе из-за того, что сделал отец. Ночами он лежал, уставившись в потолок, и тихо проклинал его. А другими ночами едва не плакал до рассвета. Он понимал, почему отец так поступил. Но легче от этого понимания не становилось. И всё же отец делал всё, что мог. Отец любил его. Он знал это — и это делало всю пережитую боль и горе терпимыми. Даже если отец не одобрял его решения и не понимал их, он всё равно будет любить его — и это важнее всего остального.

Наконец, когда солнце начало полностью выбираться из-за линии деревьев, мысли его обратились к матери. Он думал: что бы сделала она? Куда отправилась бы на его месте? Кому доверила бы защиту своего сына? Кто никогда не предал бы Лианну Старк и её дитя?

И вдруг он знал, куда идти.

— Сероводье, — выдохнул он.

Интерлюдия: 298 год от З.Э. — Эймон Таргариен (флэшбэк)

— Ты думаешь, она гордилась бы мной? — спросил Джон, нарушив уютную тишину, воцарившуюся в комнате после того, как за ними закрылась дверь.

Они собирались все вместе в покоях Эймона каждый вечер под предлогом того, что помогают Джону решить, вступить ли в орден мейстеров или в Ночной Дозор. Бенджен устроился на полу у камина, а Призрак свернулся вокруг него кольцом. Джон сидел на краю постели Эймона, сам Эймон лежал под одеялом, откинувшись на взбитые подушки. На запасной подушке рядом с ним тихо похрапывал дракон.

Эймон молчал. Это был разговор, который Бенджен должен был вести с Джоном сам. Это была его семья, а не Эймона.

— В каком смысле, племянник? — мягко спросил Бенджен.

— Просто… гордилась бы мной.

Эймон бросил на Бенджена слегка недовольный взгляд. Было очевидно, что мальчику нужна была поддержка… а Бенджен проявлял поразительную недогадливость. Взгляды их встретились, и в глазах Бенджена мелькнуло понимание — он наконец осознал, о чём Джон спрашивал на самом деле.

— Она бы так гордилась тобой. Ты добр, ты хорош, ты умён, ты проницателен, ты терпелив, ты честен и верен. Всё это были качества, которые она высоко ценила, и она была бы в восторге от того, что ты именно такой. Её бы порадовало, что у тебя есть лютоволк и дракон, которых ты любишь, — она обожала животных.

— Какой она была?

— Начну с внешности — ведь именно с неё всегда начинают, — а потом расскажу о ней как таковой, — сказал Бенджен тихо, и когда Джон кивнул, продолжил: — Многие из ныне живущих скажут тебе, что она была красива. Вот что они скажут, когда ты спросишь о Лианне: «Лианна Старк была красива». И это всё. Но они не помнят её так, как помню я, и не знали её так, как знал я. Твой отец большую часть детства провёл в Орлином Гнезде. А Брандон… он всегда был занят своими делами. Мы с Лианной были ближе всего по возрасту — родились меньше чем с разницей в двенадцать лун. Я знал её лучше любого другого живого человека. Она была моей лучшей подругой, — тихо произнёс Бенджен.

— Она не была так красива, как о ней говорят? — спросил Джон, не сводя глаз с дяди.

Бенджен отвернулся от огня.

— Не в том смысле, который многие вкладывают в слово «красота». После смерти люди переписали историю так, как им было удобно. Они рисуют её наивной высокородной девицей, которая переросла бы свою дикость и стала бы идеальной красивой женой, рожающей детей Роберту Баратеону. Лианна была не такой.

— Она была дикой. Неукротимой. Арья так на неё похожа — если захочешь знать, как в действительности выглядела твоя мать, думай об Арье. Не о той статуе в склепах Винтерфелла. Она не воздаёт ей должного — ни внешностью, ни тем, какой она была в жизни.

— Лианна была гордой и неистовой. Ни в чьей помощи она не нуждалась. Она умела постоять за себя, любила турниры и бой на мечах. В стрельбе из лука она давала мне фору. Всё, чему, по общему мнению, должен учиться сын… Лианна освоила первой, — тихо сказал Бенджен. Он поморщился, но потом улыбнулся Джону: — Она превосходила меня во всём возможном. Во всём была лучше меня.

— Ты любил её.

— Больше всего на свете. Как ты — Арью.

Джон криво усмехнулся, глаза его чуть заблестели — должно быть, подумал о любимой сестре. — Арья стреляет из лука лучше меня, — пробормотал он.

— Как Лианна — лучше меня, — тихо ответил Бенджен. Потом продолжил: — Из неё вышел бы лучший сын, чем дочь. Она не терпела рукоделия и светских манер… она просто хотела быть свободной. Обожала верховую езду. Проводила бы в седле каждый день своей жизни, если бы могла. Она была лучшей наездницей из всех, кого я видел… наверное, поэтому в молодости её и называли «дикой». Она и была дикой, Джон. В ней кипела жизнь. Никто и ничто не смогло бы её укротить.

— Роберт Баратеон думал, что любит её. Он не знал её. Она никогда не была бы с ним счастлива, как и он с ней. Я знаю, что он часто говорил Неду, будто любит её и не в силах забыть… но он не знал её. Если бы знал — бежал бы без оглядки. Она бы съела его живьём. Он заводил бы роман за романом в поисках того, чего она не могла бы ему дать.

— Ты думаешь, она любила моего отца? — тихо спросил Джон.

Бенджен вздохнул и снова повернулся к огню.

— Не знаю, Джон… но я знаю вот что: если бы Лианну похитили, она бы сопротивлялась. Она бы дралась со всем миром в одиночку, лишь бы вернуться на Север. И победила бы — или погибла в бою. Ничто не могло бы её остановить.

Джон кивнул, но ничего не сказал.

— Я бы хотел дать тебе уверенность в том, что тебе так нужна — что это было не насилие, Джон. Но я не могу давать обещания, когда сам не знаю, — сказал Бенджен тихо. — Зато я знаю другое: она просила Неда сберечь тебя, и он шестнадцать лет делал именно это. У меня есть свои счёты с братом… но тебя он сберёг.

Эймон улыбнулся — наконец-то Джон получил подтверждение тому, что Лианна любила его, — и заговорил прежде, чем Джон успел что-то сказать: — Женщина — что бы вам ни говорили — не просит мужчину защитить дитя, которого не любит. Женщины способны ненавидеть своих детей ничуть не меньше, чем мужчины. Она любила тебя. Утешься этим, племянник. Каковы бы ни были обстоятельства твоего рождения… тебя любили. А это дано немногим на этом свете.

Долгое молчание, во время которого Бенджен и Эймон обменялись долгим взглядом. Эймон перевёл глаза на Джона — тот смотрел себе на колени, словно раздумывая, хочет ли знать что-то ещё.

— У неё были друзья? Кроме тебя, дядя? — спросил наконец Джон.

— Да. Хоуленд Рид, — ответил Бенджен. Когда Джон поднял на него глаза с немного растерянным видом, Бенджен продолжил: — Они познакомились на турнире в Харренхолле. На Хоуленда напали трое оруженосцев, и моя сестра пришла ему на помощь. В тот вечер он пришёл на пир вместе с нами и почти не расставался с ней до конца турнира. После они писали друг другу почти дважды в неделю — до самого конца её жизни. Она говорила о нём с теплотой… и он был там, когда твой отец нашёл её в Башне Радости.

— Он знает обо мне? — выдохнул Джон.

Эймон перевёл взгляд на Бенджена. Это была весьма важная деталь, которую тот упустил при их первоначальном разговоре.

— Да, знает. И никому не сказал за шестнадцать лет, — тихо произнёс Бенджен. — Он любил твою мать. Как и Нед. Вместе они вынесли тебя из Башни Радости и позаботились о тебе. Он лгал Роберту Баратеону, чтобы сберечь тебя, — как и твой отец. Нет в Семи Королевствах человека более достойного, более верного и более заслуживающего доверия, чем Хоуленд Рид.