Глава 7. Долг

Примечания: Сцены с Варисом и Недом происходят одновременно. Сцена с Джоном — на луну позже.

298 г. от З.Э. — Варис

Его маленькие птицы были превосходны — он хорошо их обучил. Не настолько хорошо, чтобы они могли справляться без него, но достаточно, чтобы служить его делу верой и правдой. Однако были вещи, которые лучше было делать и видеть самому. Маленькие птицы были молоды, а значит, порой упускали нюансы в словах или не понимали, что невысказанное значит ничуть не меньше сказанного.

Итак, сегодня он был дородным мужчиной по имени Дункан — закутанным в тяжёлый плащ, неспешно бредущим через Блошиный Конец к таверне, которую часто посещал в этом обличии. Ему нужно было время подумать и составить план. В Красном Замке это было невозможно: там за ним следили всегда, даже когда Мизинец смотрел в другую сторону. По-настоящему расслабиться лорду Варису не дано, зато Дункан мог. Никому не было дела до Дункана.

Шагая к цели, он держал голову опущенной, но уши открытыми. На ходу ловил обрывки разговоров, не сбавляя шага — никто не должен был подумать, что он прислушивается. Лицу Дункана он придал привычное выражение: слегка угрюмое, но не агрессивное — такое, что отваживало докучных, но не сулило опасности.

— Десница… ушёл… весь дом… исчез, — донёсся один голос.

— Король… не… да пошёл он нахуй, — раздался другой.

— Тобхо Мотт… собирается…

— Жрать… нечего.

Добравшись до цели, Варис мысленно отложил третий обрывок разговора на потом, а затем толкнул тяжёлую дверь. Дал ей хлопнуть за собой — таков был здешний обычай: о манерах в Блошином Конце никто не задумывался, — и прошёл прямиком к своему неизменному столу в углу. Стоял ранний час — он всегда приходил по утрам, — и в таверне было пусто, если не считать прислуги.

Он устроился в угловой нише и осел. Спустя несколько минут перед ним поставили кружку воды и миску каши. Он поблагодарил служанку и вложил ей в ладонь два серебряных оленя — почти в пять раз больше, чем стоило это скудное угощение. Но платил он не за еду. Платил за право думать в тишине и покое.

Он ходил в эту таверну уже много лет — с первого своего месяца в Вестеросе, когда на троне ещё сидел Эйерис. Раз в неделю, за один и тот же стол, — не пил, не ел, просто думал. Когда солнце добиралось до середины неба, уходил. Хозяева, должно быть, считали его чудаком, но он платил хорошо, и они его не тревожили. Мало того — не позволяли тревожить и другим посетителям. Вот он и возвращался снова и снова.

Он чуть поёрзал и скрыл гримасу — скамья не менялась уже больше двадцати лет и давно требовала замены. Деревянная доска была полна заноз.

Дверь открылась — выходил очередной посетитель, — и по зале прошёлся холодный сквозняк. Варис обхватил миску с тёплой кашей ладонями и, когда дверь наконец захлопнулась, вернулся к прежней позе.

Мысли его обратились к Неду Старку — главной причине сегодняшнего визита.

Он прекратил слежку маленьких птиц за этим человеком, когда стало ясно: что-то пошло очень не так. Такие люди, как Нед Старк, не жгут письма без причины. А уж тем более — письма, которые выглядят совершенно невинными.

Его маленькие птицы были тщательны в работе: умели отвлечь Пицеля прежде, чем тот открывал очередного ворона, и поднимали свитки на свет, пытаясь разглядеть содержимое. Короткие свитки всегда были самыми ценными — чем меньше слов, тем важнее содержание. Если они считали, что свиток может его заинтересовать, они приносили его Варису; тот аккуратно вскрывал письмо, ломая сургучную печать, и читал.

Затем Варис заново переписывал текст на чистый пергамент — тем же почерком, что и оригинал, — и тщательно запечатывал свиток одним из множества домовых перстней, собранных им за эти годы. Слова оригинала он заучивал наизусть, а сам свиток сжигал, пока его маленькие птицы возвращали новые письма в покои Пицеля и давали знать другим птицам — а порой и шлюхам, — что тот может возвращаться к своим обязанностям. Изнурительный, нервный, утомительный процесс — нередко в его распоряжении были считанные минуты. Но он того стоил.

Именно благодаря этому Варис давно научился отличать поддельный свиток и поддельную печать от настоящих. Кто лучше распознает фальшивку, чем человек, который сам их создаёт?

Так Варис узнал содержимое письма Джона Сноу к Неду Старку. И приставил маленькую птицу — Альберта, того самого, кто принёс ему свиток, — на тайный пост за стеной, в укромном углу солярия Неда Старка, чтобы тот наблюдал за реакцией хозяина на письмо. Признаться, это была жалкая попытка понять, почему слова эти столь важны, что бастард решил написать отцу, который бросил его на Стене. Но иных вариантов у Вариса не было — не просить же Неда Старка прямо объяснить, что происходит. Приходилось шпионить.

Загвоздка состояла в том, что он по-прежнему не понимал, что именно это означает: реакция Неда Старка, если не считать немедленного сожжения письма, оказалась сдержанной — по словам Альберта, неизменно самой надёжной из его маленьких птиц. Нед Старк сжёг письмо едва взглянув, а после долго смотрел в огонь. Потом отослал дочь из Королевской Гавани. Странно — но сдержанно.

Тем не менее Варис знал одно: письмо явно важно — раз уж оно заставило Неда Старка сжечь его с ходу. Он был прав, когда велел следить за входящими воронами и приставил маленькую птицу наблюдать за этим человеком.

Как только стало ясно, что Нед Старк по уши влез в трясину — ведь даже сжегши письмо, в политике он оставался безнадёжно негоден, — первым делом Варис написал Виману Мандерли от имени Неда Старка с просьбой постоянно держать корабль в Королевской Гавани. Очевидно, что бы Нед Старк ни скрывал, это было достаточно важно, чтобы жечь свитки, — а значит, человеку нужен был путь к отступлению. Варис знал: о запасном выходе Нед Старк не позаботился. К счастью для него, Варис позаботился. Нед Старк был хорошим человеком — лучшим, чем заслуживала Королевская Гавань, — он не должен был погибнуть здесь. А погиб бы, продолжай всё идти так, как шло. Поэтому Варис действовал быстро.

Затем в течение луны Варис наблюдал за Недом Старком. Для любого, кроме самого Вариса — и, пожалуй, Мизинца, — всё выглядело как прежде. Мужчина исполнял свой долг, советовал королю, разговаривал с дочерью, беседовал со своими людьми. Но в движениях Неда Старка появилась скованность — почти нерешительность, — которая тревожила Вариса. Даже когда младшая дочь вернулась на Север, он не расслабился. Если что — стал ещё напряжённее.

«Самый благородный человек в Вестеросе».

«У каждого есть тайны, Иллирио. Ни один человек не столь честен, каким себя считает».

Тайна Неда Старка всегда была очевидна, как день и ночь, — мать Джона Сноу. И прежде Варису не было никакого дела до того, кто она. Что ему за дело до единственного пятна на репутации Неда Старка? Однако она явно была кем-то важным — достаточно важным, чтобы скрывать и самого мальчика, — раз Нед Старк жёг свитки. Кто она?

«Живой символ и дома моего отца, и дома моей матери».

Он провёл луну, наблюдая за Недом Старком, и луну, пытаясь разгадать, кто может быть матерью Джона Сноу. Живой символ. Единственная зацепка. Лютоволк, который, по слухам, был у каждого из детей Старков, — очевидно, олицетворял дом Старков, то есть Неда Старка. Но у какого ещё дома есть живой символ?

Он перебирал дома Вестероса и зверей на их знамёнах. Живой. Перебрал их все. Процесс был трудоёмким, и приходилось соблюдать осторожность — чтобы Серсея не заподозрила, что он раскрыл её обман, — а это значит, поиски растянулись ещё дольше.

Он прошёлся по самым очевидным — Ланнистерам, Арренам, Эммонам, Баратеонам, Селтигарам. Дошёл даже до домов Амброза и Стокуорт — будто кто-то стал бы гордиться муравьём или овцой как живым символом. Дело было в гордости — лорд Старк, может, и не уловил тона письма, но Варис уловил. Джон Сноу писал отцу не для того, чтобы поделиться новостями о своей жизни, а чтобы похвастаться — как это делают все дети. Значит, живой символ должен быть чем-то ценным. Уж точно не овцой — но он проверил и это. Варис умел быть дотошным.

Однако даты и возраст женщин тех домов, чьи живые символы были достаточно величественны, никак не совпадали. В редких случаях, когда это было хоть как-то возможно — с натяжкой, — в дело вступала полная невозможность: эта женщина не могла забеременеть тогда, когда нужно, или Варис об этом не знал, или Нед Старк не мог оказаться рядом с ней именно в то время, которое требовалось бы, судя по возрасту Джона Сноу. Его маленькие птицы бы узнали. Он бы узнал.

Не получив результата, он пошёл ещё дальше — добрался даже до флоры и фауны. Дом Тиреллов ничего не дал. Дом Смоллвуд — тоже. Он снова оказался в тупике.

«Не было такого обета, которого Нед Старк не соблюл бы».

Он понял, кто мать Джона Сноу, в Большом Зале Красного Замка, когда наблюдал за Мирцеллой.

— Они так похожи на нашу королеву, вы не находите? — прошептал Мизинец на ухо Варису.

Варис не повернулся к Мизинцу, а лишь слегка склонил голову и произнёс: — Кроме Мирцеллы. У неё внешность матери, но стать — вся от отца.

Он намеревался лишь слегка уколоть Джейме Ланнистера: Мирцелла была так похожа на своего отца — умом, смелостью, железной волей, — что Варис порой диву давался, как кто-то вообще может верить, будто эта девочка рождена от Роберта. Мирцелла была Сиром Джейме и обликом, и нутром. Серсея тщательно скрывала это, опираясь на внешнее сходство, которое они с Сиром Джейме делили на поверхностный взгляд. Но всякий, кто знал Сира Джейме, видел: в Мирцелле не было ничего от Серсеи.

И вот, наблюдая, как Мирцелла добродушно препирается с Сансой Старк — которая так походила на свою мать и ничуть на Неда Старка, — он будто прозрел.

У Джона Сноу не было отцовских черт — вопреки всем донесениям с Севера. У него была внешность Старков. Он явно не был сыном Бенджена Старка — Бенджен никогда не покидал Север. Не сыном Брандона — тот не уезжал на юг до самой своей гибели, а даты не совпадали. Не сыном Рикарда — тот никогда бы не прижил бастарда. И не сыном Неда Старка. Оставался лишь один вариант.

Сын Лианны. Сын Рейегара.

Он сослался перед Мизинцем на необходимость срочно переговорить с осведомителем и покинул Большой Зал.

До известий о беременности Дейенерис Таргариен оставалось три дня.

Он чуть поёрзал и поморщился: заноза из деревянной скамьи впилась в него. Подозвал служанку. Та унесла нетронутую миску каши и вернулась несколько минут спустя с миской рагу — крысиного, судя по шерсти на плавающих в нём кусках мяса, — после чего исчезла.

Он подавил соблазн отодвинуть миску и вместо этого откинулся на спинку стула.

Мысли его снова вернулись к Неду Старку.

Несколько дней он колебался — что было ему несвойственно, — стоит ли говорить с Недом Старком напрямую. В итоге решил: нет. Этот человек был слишком непредсказуем. Слишком опасен. Его нужно было убрать из Королевской Гавани любой ценой.

То, как охотно Нед Старк принял предложение Вариса покинуть Королевскую Гавань, только укрепило подозрения: он был прав. Нед Старк не пренебрёг бы долгом и не отвернулся бы от своего короля — и друга — ради чего угодно, только не ради семьи.

Джон Сноу не был сыном Неда Старка. Он был сыном Лианны Старк и Рейегара Таргариена. Что, с точки зрения чести Неда Старка, означало: Дейенерис и Визерис тоже были ему роднёй. Вот почему он вёл себя именно так в тот день, когда Роберт потребовал отправить убийц за Визерисом и Дейенерис.

Что делать дальше.

Его план всегда сводился к реставрации Таргариенов. Если не Визерис — которого Иллирио называл глубоко неуравновешенным, — то Дейенерис, которую после в конечном счёте — заранее спланированной — гибели кхала Дрого следовало выдать за подходящего человека. Но это меняло всё.

Кого из Таргариенов ему поддерживать?

Таргариенов с дотракийским халасаром в сто тысяч воинов — ибо, не питай иллюзий, рано или поздно они переправятся через Узкое Море ради нужного кхала. А судя по всему, что Варис слышал в последние месяцы, Дейенерис Таргариен превращалась в настоящую силу природы. Если кто и способен повести за собой кхаласар — так это она.

Или ему следовало поддержать бастарда — сына Лианны Старк и Рейегара Таргариена, который, если верить письму, завладел детёнышем дракона. Если.

Дети, в конце концов, умеют лгать.

Вместе с тем Нед Старк за всю жизнь солгал лишь однажды — и то это была самая благородная, безрассудная ложь из всех. Познакомившись с Сансой Старк и Арьей Старк, Варис вполне допускал, что всех детей Старков воспитали с той же честью, что текла в жилах Неда Старка. Старки не лгут. Не ради бахвальства. Не ради тщеславия. Если Старк лгал — лгал по правильным причинам. А мальчику незачем было лгать отцу.

Или ему следовало поддержать обоих?

Можно ли поддержать обоих?

Дейенерис выдать за сына одного из Верховных Лордов, Визериса — за дочь другого, а Джона Сноу — за дочь третьего. Если Варис разыграет карты правильно, они смогут заручиться поддержкой четырёх Великих Домов — включая дом Старков через Джона Сноу. А когда у Джона Сноу родится сын, а у Визериса или Дейенерис — дочь, их можно будет обвенчать. Два претендента — единая кровь. Рискованно, но возможно.

Или подождать и наблюдать? Решить, кто из них лучше послужит людям? Кто принесёт больше добра королевству?

Он чуть поёрзал и издал едва слышный вздох.

Его долг был не перед домом Таргариенов — хотя он жаждал Таргариенской реставрации. В конце концов, именно он когда-то советовал Эйерису не открывать ворота Тайвину Ланнистеру. Его долг был не перед домом Ланнистеров. Его долг был перед людьми. Всегда — перед людьми.

Варис поднялся, на ходу сунул ещё один серебряный олень в руку служанке — у неё наверху был грудной ребёнок, а сама она выглядела слишком худой, — и вышел из таверны, снова дав двери хлопнуть за собой.

Шагая по улицам Блошиного Конца к Красному Замку, он думал о том, что будет дальше. Он останется — ради людей, — будет наблюдать, ждать и тянуть время. Он уже помог и Дейенерис с Визерисом, и Джону Сноу. Поможет обеим сторонам ещё больше, будет следить за обеими и надеяться, что кто-то из них в конце концов окажется достоин людей.

Роберт Баратеон скоро умрёт — слишком многие начинали задаваться вопросами о происхождении детей, и Серсее придётся действовать.

Когда Блошиный Конец остался позади и дорога повела его ближе к Красному Замку, а запах трущоб растворился за спиной, решение было принято: он останется. Людям Блошиного Конца он нужен был больше, чем дети Таргариенов. Пока что дети были в такой безопасности, в какой только могли быть.

Ирония в том, что Дункан только что провёл три часа, взвешивая, как лучше поддержать реставрацию Таргариенов — если это и впрямь окажется лучшим для королевства, — не ускользнула от него.

Теперь оставалось лишь найти Джона Сноу — ибо этот мальчик никак не мог оставаться на Стене. Не после того, как узнал, кто его мать.

298 г. от З.Э. — Нед Старк

— Я не понимаю тебя, отец, — произнесла Санса то ли в сотый раз за это утро. Глаза её были на мокром месте, голос — умоляющий, почти капризный, пока она смотрела на него широко раскрытыми синими глазами. Она выглядела такой же измотанной, как и он сам, — только в отличие от него под глазами у неё залегли тёмные круги, размытые следами слёз: она, очевидно, плакала всю ночь напролёт.

Он тоже плохо спал на корабле — если спал вообще. Глаза казались налитыми свинцом, терпение таяло. Будто тяжёлая туча нависла над ним. Домашние пока не спрашивали, что произошло, он же не спешил объясняться. Он знал: они понимают — без крайней нужды он не уволок бы их отсюда так стремительно, не дав даже времени собраться. Скоро он поговорит с ними. Ему предстояло многое объяснить — всем. Как только переговорит с Сансой.

Что я наделал?

Нед скрыл вздох и вместо этого поманил её подальше от домочадцев из Винтерфелла и людей Мандерли — к носу корабля. Она молча последовала за ним. Когда они отошли настолько далеко, насколько позволяло разумное приличие, он упёрся руками в поручни и стал ждать, когда заговорит она.

— Почему ты меня увёз? — тихо произнесла Санса; утренние слёзы уступили место выражению, в котором сквозила ненависть. — Я должна была выйти замуж за Джоффри. Я должна была получить всё, о чём мечтала.

— Ты и правда хотела остаться там? С людьми, которые велели убить Леди? С людьми, которые велели убить ребёнка? Ты же помнишь, что они сделали с Микой, Санса? — сказал он с грустью, задаваясь вопросом, сколько вреда нанёс дочери, так запустив её воспитание, что она предпочла бы остаться с Ланнистерами, нежели вернуться домой.

— Арья сама виновата в гибели Леди. И в гибели сына мясника, — горько ответила Санса, и глаза её наполнились слезами. — Я её ненавижу! Она всё испортила!

Он резко повернулся — руки метнулись вперёд и схватили Сансу за плечи. Встряхнул её. — Нет. Леди мертва потому, что Джоффри этого захотел. Мика мёртв потому, что Джоффри этого захотел. Он был ребёнком, Санса. Таким же, как ты. Скажи мне: если бы это был Робб или Бран — тебе было бы больнее? Или тебе всё равно лишь потому, что он был всего лишь сыном мясника?

Санса смотрела на него широко открытыми глазами и молчала.

Он вздохнул.

— Значит, вот как. Тебе всё равно, что Мика мёртв, — только потому, что он был сыном мясника, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от её глаз. Руки его застыли у неё на плечах.

Он резко сделал шаг назад и убрал руки. Она чуть пошатнулась, но быстро выровнялась, по-прежнему не отводя от него взгляда.

— Я никогда ещё не был так разочарован тобой, Санса. Я думал, тебя воспитали ценить любую жизнь — не только жизни лордов и леди. Мика был ребёнком. Он был невиновен. Он ничего плохого не сделал — и даже если бы сделал, он не заслуживал смерти. Никто не заслуживает умереть вот так. Они загнали его и зарезали как пса.

— Скажи мне, Санса: с какого возраста человек заслуживает смерти за то, что оказался не в том месте не в то время? По твоим меркам, тринадцати лет вполне достаточно. А десяти — как Арье? А четырёх — как Рикону? А нерождённый младенец? Или ты поддерживаешь его убийство, если этого пожелает твой принц и король?

Он смотрел, как глаза Сансы наполняются слезами, — но она не двинулась с места и не ответила.

— Леди мертва потому, что этого захотел Джоффри. Мика мёртв потому, что этого захотел Джоффри. Не знаю, сколько раз это нужно повторить, прежде чем ты наконец это поймёшь, Санса. Завтра Джоффри может потребовать твоей головы — и скорее всего ты будешь мертва, — продолжал он, сердито глядя на дочь. — За Узким Морем есть дитя — ещё не рождённое, — за которым король послал убийц. Его вина? Его дед был Безумным Королём. Скажи мне, Санса: это дитя заслуживает смерти прежде, чем успело сделать хоть один вздох?

Она не отвечала. Лицо побелело, глаза распахнулись от ужаса.

— Я заслуживаю смерти, Санса? За то, что отказался участвовать в убийстве нерождённого дитя. За то, что не захотел служить человеку — или его ребёнку, — который стоит за этим убийством. Хотя бы на этот вопрос ты можешь ответить?

Она энергично помотала головой — волосы, уже выбившиеся из тщательно уложенной южной причёски, разлетелись в стороны, — и слёзы хлынули по щекам.

— Вот почему мы покинули Королевскую Гавань. Вот почему ты не выйдешь замуж за Джоффри. Я не допущу, чтобы моя дочь вышла за мальчика, поддерживающего убийство нерождённого дитя. Нет — не смотри на меня так, Санса. Джоффри велел убить Леди — а та была невинна. Велел убить Мику — а тот был невинен. Прикончил бы и твою сестру, если бы мог. Этот мальчик насквозь гнилой. Нерождённого Таргариена он уничтожил бы не задумываясь — так же, как это сделает Роберт, — лишь бы укрепить своё правление. Ты и правда хочешь выйти замуж за такого человека?

Санса молчала — широко раскрытые глаза, слёзы, текущие по щекам. Она выглядела более похожей на ребёнка, чем казалась за последние годы.

— Ты хочешь выйти замуж за человека, который убьёт ребёнка за то, что тот посмел появиться на свет? За человека, который в любой момент может обратиться против тебя и избить тебя только за то, что ты родила ему дочь, а не сына? Потому что именно так поступил бы Джоффри, Санса. Ему нет дела ни до чего, кроме власти. Он не заботится о тебе. Скорее всего, ты ему даже не нравишься. Ты для него ничто, — произнёс он тихо. — Мика мёртв, потому что Джоффри жесток и порочен. Леди мертва, потому что Джоффри жесток и порочен. Он весь в отца — Роберт тоже жесток. Каждый мужчина в этом проклятом городе жесток. Я не останусь и не позволю тебе оставаться там, где убийство ещё не рождённого ребёнка — повод для торжества.

Санса обхватила себя руками, словно пытаясь удержать себя в целости, и уставилась на него в ужасе.

Он вздохнул.

— Иди. Поговори с септой. Попроси её совета — боги знают, ты слушаешься её куда лучше, чем когда-либо слушалась меня.

Следующую неделю он провёл в заточении на корабле, не спуская глаз с Сансы. После разговора с Недом она не пошла к септе, а побрела на нижнюю палубу и не появлялась несколько часов. Его стражники доложили, что она заперлась в каюте, которую делила с Джейн, и впала в настоящую истерику — рыдала и кричала.

Он едва не сломался и не попытался поговорить с ней, гадая, не был ли он излишне суров. Но одного взгляда на её гневное лицо тем вечером, когда она вышла к ужину, оказалось достаточно, чтобы его остановить. Если он извинится, она ничему не научится. Она должна понять, что жизнь — не сказка и не похожа на истории, которые рассказывает ей септа. Мир жесток и беспощаден, и ей нужно осознать это как можно скорее — иначе своей глупой наивностью она навлечёт беду на всё, до чего дотронется.

На следующее утро Нед внимательно наблюдал за дочерью. Джейн держалась от неё подальше — жалась к отцу с перепуганным видом, всё ещё не пришедшая в себя после бегства из Королевской Гавани, — и Сансе не оставалось ничего иного, кроме как искать общества единственного человека на корабле, который был близок ей по возрасту: никто другой с ней попросту не разговаривал. За минувшие несколько месяцев она, как понял Нед, так или иначе оттолкнула всех остальных.

Он смотрел, как она осторожно подсела к Джендри на палубе — с миской каши на коленях — и завела с ним робкий разговор. Даже издали Нед чувствовал, насколько разговор выходит трудным и неловким: Джендри выглядел особенно растерянным — лёгкий румянец и застенчивая улыбка разливались по его щекам. Молчание опустилось между ними быстро: оба выглядели смущёнными и до боли молодыми. Нед заметил, как взгляд Сансы скользнул по тёмным волосам Джендри и его ярко-синим глазам.

Может быть, для его старшей дочери ещё не всё потеряно. Она не глупа. Наивна — но не глупа.

За полуденной едой — хлеб и вяленое мясо — Санса решительно направилась обратно к Джендри с набором для Кайвассы под мышкой. Она опустилась рядом с ним, поставила игру между ними и принялась терпеливо объяснять правила. Нед улыбнулся про себя: Санса была упряма как никто — вся в мать. Он наблюдал, как Джендри несколько раз порывался уйти и искал отговорки, но в конце концов склонил голову и явно признал поражение. Разговор по-прежнему был натянутым, но всё же это был разговор.

Уже кое-что.

Вечером она вынесла с нижней палубы книгу и устроилась читать рядом с Джендри — они почти не разговаривали, перебросившись лишь несколькими словами, но мальчик выглядел куда спокойнее, чем с тех пор, как Нед забрал его из Королевской Гавани. В плечах — меньше напряжения, во взгляде — меньше настороженности. С каждой минутой он всё больше походил на того Роберта, которого Нед помнил, — беспечного, молодого и красивого. Это почти разрывало Неду сердце. Вот мальчик, который мог бы стать королём — должен был стать королём — если бы не родился по не ту сторону простыни. И всё же именно это обстоятельство означало, что Неду никогда не придётся выбирать между наследником Роберта и Джоном. Он всегда выберет Джона. Всегда. Но сознание того, что ему не нужно отворачиваться от сына Роберта, заставляло думать, что Старые Боги всё же услышали его молитвы.

Следующие несколько дней сложились в похожую картину: каждое утро Санса завтракала с Джендри, днём учила его Кайвассе и неизменно разбивала беднягу в пух и прах, а вечером — после робкой просьбы Джендри — занималась с ним грамотой. Эта странная пара ни с кем больше не разговаривала и, казалось, была совершенно довольна обществом друг друга. Нед улыбнулся. Вот какой он хотел видеть Сансу — человеком, которому нет дела до происхождения другого, который видит в нём прежде всего его самого. Жаль только, что для этого понадобилась полная изоляция. Но, может быть, теперь, когда это случилось, она изменится к лучшему — станет настоящей Старк, перестанет оглядываться на чужое мнение и пересмотрит своё отношение к людям. Даже если этого и не произойдёт — всё равно: уже кое-что.

Несколько дней Санса не разговаривала с Недом и не смотрела в его сторону, поэтому, когда на восьмой день плавания она сама подошла к нему, он удивился. Глаза у неё были красными от слёз, и выглядела она такой юной и хрупкой — куда хуже, чем в предыдущие дни. Руки обхватывали себя, взгляд, обращённый к нему, соединял в себе страх и надежду. Он готов был броситься к ней, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Что он по-настоящему не злится на неё. Но ей нужно понять: жизнь — не сказка, она жестока и беспощадна, и её поступки имеют последствия.

— Джендри говорит, что жители Блошиного Конца ненавидят короля. Ненавидят Джоффри. Ненавидят Серсею, — начала она, не отрывая от него умоляющего взгляда.

— Он объяснил, почему?

— Они голодают, пока король пирует. Живут в трущобах, по улицам которых течёт дерьмо, — её лицо скривилось от отвращения, — и не могут честно заработать на жизнь. Он говорит, большинство из них ненавидит лордов и леди Вестероса. Ненавидит нас.

— Значит, он ничего не упустил.

Санса вздрогнула, как будто её худшие опасения подтвердились. — Но почему? Почему они нас ненавидят?

— Потому что среди лордов и леди редко встретишь того, кому есть дело до кого-то, кроме себя, Санса. А когда такой человек находится, он нередко делает глупости — ведь нельзя угодить одновременно и лордам, дающим тебе власть, и простому люду. Это дело безнадёжное. Потому большинство тех, кто и желал бы помочь, не делают этого из страха зайти слишком далеко — они ставят себя и своих близких на первое место.

Последовала долгая пауза, во время которой взгляд Сансы переместился с него на море за его спиной.

— На Севере вы правите иначе.

— Да.

— Почему?

— Север — это другое, Санса. Ты сама это знаешь. Вспомни, как люди разговаривали с тобой там. Как ты разговаривала с ними. А потом подумай, каковы нравы Королевской Гавани. Северяне всегда были другими — мы крепче, преданнее, нам нет дела до придворных интриг. Мы не похожи на южан. Мы нужны друг другу.

Она тихо вздохнула.

— Простой люд Юга ненавидел бы меня.

В дни молчания, последовавшие за его жёсткими — но справедливыми — словами, сказанными Сансе, он принял решение: отныне будет говорить с детьми и с женой только правду. Тайны и ложь навлекли на них это горе, и он не позволит им принести ещё больше бед его семье.

— Да.

Снова долгое молчание. Санса отвела взгляд от моря и вернула его к его лицу.

— Ребёнок. Он умрёт? — произнесла она тихо, вглядываясь в его лицо.

— Не знаю.

Она кивнула; в глазах — печаль.

— Мне жаль, — сказала она после долгой паузы.

Он посмотрел на неё внимательно: — За что?

— За всё. За то, что вела себя как ребёнок. За то, что обвиняла Арью, когда в гибели Леди была виновата я — я должна была сказать правду, а солгала. За то, что защищала Джоффри, когда неправ был он. За то, что мне было всё равно, что случилось с Микой. Прости меня, отец, — выпалила она, и слова хлынули из неё потоком вместе со слезами, покатившимися по щекам.

Он притянул её к себе, обхватил руками и опустился на колени, прижав её к груди так, как не делал с тех самых пор, как она выросла достаточно, чтобы ходить самостоятельно.

— В гибели Леди не было твоей вины. И прости меня — я не должен был кричать на тебя, — прошептал он.

Она уткнулась лицом в его плечо так крепко, что он едва расслышал её слова: — Я скучаю по Леди.

Он притянул её ещё ближе, стиснув так сильно, что почти испугался причинить ей боль.

— Я тоже, — шепнул он ей на ухо.

Санса ещё немного всхлипывала у него на плече, а потом тихо спросила, не отрываясь от его плеча: — Ты думаешь, Арья когда-нибудь простит меня?

Нед отстранился и взял её за плечи: — Конечно. Но почему ты обвинила Арью? — спросил он мягко. Когда Санса промолчала, он вздохнул и добавил тихо: — Потому что не хотела видеть в Джоффри ничего плохого — потому что мы с твоей матерью не сумели тебя правильно воспитать. И потому что Арья — твоя сестра. На неё обвинять проще.

Санса не ответила, уставившись в пол.

— Ты не должна делать этого снова, Санса. Она твоя сестра. Ты должна защищать её и поддерживать — так же, как Рикона или Брандона. Помни слова матери: Семья, Долг, Честь. Семья — прежде всего. Одинокий волк погибает, а стая выживает. Помни об этом, Санса.

Она кивнула, подняв на него глаза — всё ещё влажные, но с твёрдой решимостью, которой он прежде никогда в них не видел.

— Я попрошу у Арьи прощения, — сказала она с непреклонностью в голосе. Потом взгляд её скользнул в сторону, и она тихо произнесла, обращаясь скорее к палубе, чем к нему: — Ты думаешь, Нимерия ещё жива?

— Да. Эта волчица — вылитая хозяйка: свирепая и упрямая. Если кто из всей стаи и способен выжить в дикой природе сам по себе — так это Нимерия.

Санса улыбнулась — глаза ещё влажные, но уже не такие печальные, как в начале разговора — и шагнула назад. Он напоследок сжал её плечи и выпустил из объятий. Они оба поднялись, но она не повернулась, чтобы уйти. Он терпеливо ждал, пока она жевала нижнюю губу — явно погружённая в глубокие мысли.

— Джендри, — начала она, глядя на него в упор. — Он бастард короля?

Он кивнул.

Она тоже кивнула, и взгляд её забегал по сторонам. — Похож на него. Больше, чем Джоффри. — Потом улыбнулась и сказала по-детски: — Он хороший. Он едет с нами в Винтерфелл?

— Да. Я видел, как ты учила его Кайвассе, — произнёс он осторожно, стараясь поддержать разговор. — Он схватывает быстро?

Санса улыбнулась: — Нет. Но старается. Слушает меня и задаёт вопросы.

Нед кивнул, внезапно поняв природу той странной дружбы, которую наблюдал. Очевидно, то, что начиналось как попытка одинокого и отвергнутого ребёнка потянуться к единственному, кто мог с ней подружиться, переросло в настоящую дружбу. И то, что больше двух месяцев в Королевской Гавани единственным человеком, которому было интересно её общество — если не считать Джейн Пуль, всегда бывшей просто «поддакивательницей», — оставался Джоффри, не обращавший никакого внимания на её слова, сделало своё дело: теперь рядом был кто-то, кто слушал её и искренне интересовался тем, что она говорит, и это пошло Сансе на пользу.

Затем, после долгой паузы, Санса тихо спросила: — Моя помолвка расторгнута?

— Не знаю. Я не объявлял об этом официально. Хотя с удовольствием бы расторг её. Чего хочешь ты?

— Я не хочу выходить замуж за Джоффри. Он жесток и бессердечен, — тщательно подбирая слова, произнесла Санса. Потом скривилась: — Он велел убить Леди. Ты прав — он бы убил и ребёнка Таргариенов, если бы мог.

Он кивнул.

— Тогда, когда вернёмся домой, я напишу королю и скажу, что мы более не желаем этой помолвки.

— Спасибо.

298 год от З.Э. — Джон Сноу

Прошло почти два месяца с тех пор, как он покинул Стену, когда на горизонте показался Ров Кейлин.

Он двигался быстро. Сочетание Призрака и Винтер, верховой езды и того, что он держался у самого подножия гор, чтобы не попасться кланам, позволило ему найти хорошо проторённые тропы и двигаться споро. Людей он почти не встречал — только изредка видел кого-то вдали, — и они избегали друг друга взаимно. Он нигде не задерживался больше чем на ночь и спал урывками — по очереди с Призраком и Винтер. Он был измотан, раздражён и мечтал о перине и горячей ванне, но оно того стоило.

Он остановился на гребне холма. Сгущались сумерки, медлить было нельзя, и всё же он позволил себе миг насладиться сознанием того, что добрался. Ещё неделя верхом в таком же темпе — и он окажется в безопасности Перешейка. Единственное, что его теперь тревожило, — как найти Сероводье. Он вырос на историях о том, как люди бесследно пропадали там.

«Рву Кейлин не нужен полный гарнизон, ибо люди Сероводья обескровят любого врага, рискнувшего пройти Гатью. Лишь безумец поведёт армию через Гать или станет искать обходные пути через Перешеек. Люди Перешейка знают тропы, невидимые простому глазу, и любой случайный путник, свернувший с дороги, из Перешейка уже не выходит. Воистину, дом Ридов — наша главная опора в обороне Севера на случай, если нам когда-нибудь придётся его защищать».

Сверху Винтер издала пронзительный крик и спикировала вниз. Он улыбнулся ей. За последние два месяца она заметно подросла. Теперь ростом с небольшую собаку, телом она всё ещё оставалась маленькой, но крылья и задние лапы налились силой и мышцами. Присев и оттолкнувшись, она могла взмыть выше его головы, не сделав ещё ни единого взмаха. Он колебался: было ли это присуще лишь ей, и она изначально была предназначена стать сильной и мощной — Эймон ведь говорил, что все драконы разные, — или же виной тому первые месяцы её жизни с неограниченной пищей и возможностью расправлять крылья сколько душе угодно? Её пламя тоже становилось всё мощнее и теперь было прекрасного белого цвета с красными прожилками.

Теперь она могла за себя постоять.

Единственная сложность состояла в том, что по пути к Сероводью он был вынужден держаться Гати — земля по обе её стороны была крайне опасна, — и Винтер придётся держаться в стороне, летя высоко над головой, где её могут принять за птицу. Приземляться и взлетать она сможет только ночью. Он будет скучать по ней.

Он слегка переместился в седле, а затем пришпорил коня.

Когда его конь пересёк границу руин Рва Кейлин, ночь почти опустилась на землю. Однако свет луны мягко омывал Ров белым сиянием — достаточно, чтобы видеть, хотя и не более того. Огня он разжигать не станет, чтобы не обнаружить себя в открытых развалинах замка: одинокие путники — лакомая добыча.

Он кивнул Призраку, и тот потрусил на разведку в одну сторону, пока Джон осторожно спешился, привязал коня к торчащей балке и двинулся в противоположную. Он шёл с обнажённой Тёмной Сестрой. Рисковать не станет. Не здесь. Не тогда, когда он так близко. Высоко над ним во тьме он чувствовал кружащую Винтер.

Каждое утро и каждый вечер с того дня, как он столкнулся с одичалыми, он упражнялся с Тёмной Сестрой, надеясь, что при следующей встрече с врагом окажется более искусным.

Нога зацепилась за обломок камня, и он едва успел выровняться, не упав. Совсем рядом раздался другой звук — будто кто-то уронил кинжал или что-то похожее. Он замер.

— Кто здесь? — окликнул он, всматриваясь в темноту.

— Мы не желаем вам зла! — отозвался мужской голос.

— Выходите медленно из темноты! Покажитесь! — крикнул он в ответ. Почувствовал лёгкий толчок в спину и немного расслабился.

Он не отрывал взгляда от темноты впереди. Из-за полуобрушенного деревянного остова — судя по его размерам, некогда бывшего входом в Большой Чертог — показалась группа мужчин.

Джон крепче сжал рукоять Тёмной Сестры и не сводил с них глаз.

Руки у них были подняты, и хотя вооружены они были основательно и легко могли бы одолеть его, ни один из них не потянулся к оружию на поясе. У каждого был небольшой кинжал на боку и длинный лук за спиной. Длинных мечей — ни одного. Все невысокие — ниже Джона — и тощие. Ни намёка на ту мощь, что была у Робба или даже, с натяжкой, у самого Джона. Ничем не примечательные. Из тех, кого не замечаешь.

Не окликни их что-то упавшее, он бы их не разглядел: в своих тёмно-зелёных и чёрных плащах они сливались с окружающей тьмой так, словно сами соткались из неё. Двигались они с гибкой ловкостью, которая говорила об умении при необходимости двигаться быстро и бесшумно. Будь у них мечи, Джон готов был поспорить, что их стиль боя во многом напоминал бы его собственный.

Шедший впереди — самый маленький и тощий из всех — нёс за спиной трезубец и имел небольшой кинжал на боку. Он смотрел на Джона как будто с удивлением. Взгляд его скользнул на Призрака, затем поднялся к небу, где, Джон знал, ждала Винтер. Лишь подойдя почти вплотную к Джону, мужчина опустил глаза. Они стояли так близко, что Джон видел вены под его кожей.

Мужчина мягко улыбнулся ему.

— Рад снова видеть тебя, Джон Сноу, — произнёс он тихим голосом.

Призрак ткнул Джона мордой в бедро.

Джон почувствовал, как напряжение отпускает его — раз уж Призрак спокоен, беспокоиться незачем, — и улыбнулся в ответ: — Лорд Хоуленд Рид?

— Ты знаешь, — произнёс мужчина тихо, снова глянув в небо. Он отступил на шаг и сказал: — Она великолепна. Можешь позвать её вниз. Мои люди и я никогда не причиним ей вреда.

Последовала короткая пауза, затем Джон кивнул.

Он потянулся к тонкой нити, которая связывала его с Винтер — нити, с каждым днём крепнувшей с момента её рождения три месяца назад, — и послал ей успокаивающий сигнал. Сверху донёсся пронзительный крик. Потом он почувствовал движение воздуха от крыльев, и она ринулась вниз. Приземлилась на спину Призрака с лёгким стуком — как всегда — и обратила белые глаза на Хоуленда Рида.

Джон наблюдал, как Винтер смотрит на ближайшего друга его отца, а тот смотрит на неё в ответ. Несколько долгих мгновений никто из них не отводил взгляда. Затем Винтер издала пронзительный звук, которого он прежде от неё не слышал, — похожий на птичье щебетание, — и свернулась клубком на шее Призрака.

Джон убрал меч в ножны — решение принято.

— Мой дядя Бенджен высоко отзывается о вас, лорд Рид. Я не думал встретить вас здесь, — сказал он, когда прошло ещё несколько минут молчания, а озёрные жители всё не переставали разглядывать Винтер.

Прошло ещё около минуты, прежде чем лорд Рид взглянул на него светло-карими глазами. Он снова мягко улыбнулся и произнёс: — Я бы сказал то же о каждом Старке, которого знал. Тебе нужна помощь — вот почему ты отправился на юг. Когда окажемся в безопасности Перешейка, я расскажу, как мы забрались так далеко на север.

Джон кивнул: — Может, переночуем здесь и двинемся на рассвете?

Лорд Рид покачал головой: — Если можешь ехать прямо сейчас — лучше ехать. На Севере и на Юге события ускоряются — чем скорее вернёмся на Перешеек, тем безопаснее. Здесь задерживаться не стоит.

— Поем в седле, — ответил Джон. Затем улыбнулся остальным, которых так и не поприветствовал: — У вас есть лошади?

— В Перешейке от лошадей нет проку. Не беспокойся, мы не отстанем, — произнёс лорд Рид своим мягким голосом, и Джон вдруг понял: это не манера говорить — у него просто такой голос. Тихий, умиротворяющий. Внушающий спокойствие. — Едем. Держи дракона в воздухе, пока не доберёмся до Перешейка — там ей приземляться небезопасно.

Интерлюдия 298 год от З.Э. — Эймон Таргариен (флэшбэк)

— Каким был мой прапрадед, дядя? — тихо спросил Джон, не отрывая взгляда от огня.

В тот вечер он казался невозможно юным. Пляска пламени подчёркивала ещё детскую мягкость его щёк. Джон не был толстым — совсем нет, — но в детском лице всегда есть что-то юное: лёгкий жирок, который есть у каждого ребёнка, не знавшего голода, и делает его моложе. Скоро Джон его лишится, ибо не за горами было время, когда племянник по-настоящему станет мужчиной. Он был так похож на Эйга в тот миг — на самом пороге взрослости. Готовый стать мужчиной. Но ещё не ставший.

Казалось, время обратилось вспять и он снова видит Эйга семьдесят пять лет назад. Джон был лишь немного моложе, чем Эйг в тот вечер, когда они сидели у похожего огня и Эймон сказал ему, что навсегда уходит из Королевской Гавани. Боги, как Эйг тогда плакал. Он никогда прежде не видел брата таким юным и беззащитным. И Джон, смотревший на него серыми миндалевидными глазами с тревогой на лице, был так похож на брата, что сердцу становилось больно.

Эймон пошевелился на кровати, натягивая одеяло повыше — словно ища защиты. Его взгляд нашёл Джона, и племянник ответил ему печальной улыбкой.

— Я не хотел тебя расстраивать, дядя.

— Не расстроил, — мягко ответил Эймон, с тёплой улыбкой на губах. — Оборотная сторона столь долгой жизни, племянник, в том, что повсюду я вижу призраки прошлого. Иногда, глядя на тебя, я вижу свою мать. Иногда — Эйриона. Иногда — Эйга. Порой даже себя. Сейчас, глядя на тебя, я так живо вспоминаю Эйга.

Джон ничего не ответил, лишь опустил взгляд, погрузившись в раздумья.

— Он был очень похож на тебя — и внешностью, и характером, — в конце концов продолжил Эймон, когда прошло несколько минут молчания. Взгляд его снова нашёл племянника, и по щеке скользнула слеза. — У тебя его улыбка: уголок губ приподнимается самую малость раньше, чем ты улыбаешься по-настоящему. Это тебя каждый раз выдаёт. Твои глаза — той же формы и так же посажены, как его. Цвет, может, и другой — но иногда, когда ты смотришь на своего дракона, они темнеют почти до черноты. У Эйга то же самое происходило, когда он думал о драконах. Это взгляд страсти, полный любви.

— А характером?

— Ты молод, как и он. Ты умело это скрываешь — но ты молод и неопытен. Ты хочешь видеть в людях и в мире только лучшее. Ты доверчив и наивен — как он. Это не упрёк, племянник: твоя готовность думать о людях хорошее — одно из качеств, которые я в тебе ценю больше всего. Он был умён — остро, беспощадно умён, и быстр на язык. Его слова секли жёстче хозяйского кнута. Не смотри на меня так, племянник — я видел, как ты разговариваешь с сиром Аллисером Торном. Мой брат гордился бы теми уколами, которыми вы обменивались, — как горжусь и я, — когда ты вставал на защиту новобранцев.

— В детстве он был дерзок и кичился своим происхождением. С годами это прошло. Он был также добр и сострадателен. Он заботился о простом люде не меньше, чем о знати. В одну из самых долгих и суровых зим, что мне довелось пережить, он отправил на Север обозы с зерном и провизией — и знатным домам, и простому люду.

— Мало кому удаётся снискать любовь и простого люда, и знати. Мой отец был одним из таких. Мой брат, хотя знать порой над ним и посмеивалась — ведь обстоятельства, в которых он вырос, были… нестандартными, — был в почёте. Но не в любви. Он делал вещи, восстанавливавшие против него знать, случались бунты — однако знать всё равно его уважала. Его помнят как доброго короля. Но важнее другое: он был добрым человеком. Он поступал так не потому, что жаждал любви. Он поступал так, потому что верил: это правильно.

— Ты скучаешь по нему, — тихо сказал Джон, и глаза его были печальны. — Я правда не хотел тебя расстраивать, дядя.

— Не расстроил, — быстро ответил он, стремясь дать Джону понять, что вовсе не обижен. — Я всегда буду скучать по Эйгу. Мысль о нём всегда будет меня печалить. Он был моим младшим братом, а меня не было рядом с ним.

Эймон наблюдал, как рука Джона потянулась провести ладонью по груди Призрака. Лютоволк раскинулся на полу на спине, задрав лапы в воздух и свесив набок голову, — из него вырывалось негромкое похрапывание. Эймон мысленно выругал себя за неловкость: он снова заставил Джона думать о Бране.

— Если бы мои враги могли видеть его сейчас, — сухо заметил Джон, меняя тему.

— Они бы задрожали от ужаса.

Разговор прервала маленькая отрыжка, и Эймон увидел, как взгляд Джона обратился к дракону, выбиравшемуся из-под кровати — излюбленного места для сна, — и нетвёрдым шагом ковылявшему к своему хозяину.

Эймон улыбнулся.

— Эйг любил драконов. Он мечтал вернуть драконов дому Таргариенов. Он верил, что это его судьба. При всех добрых делах у него был один главный изъян: страстное желание снова видеть драконов, защищающих королевство, и сохранить те перемены, что он внёс в жизнь других.

— Дом Таргариенов не нуждался в драконах. Да, драконы сделали нас великими. Но короли и королевы Таргариены свершили столь многое и без них. Драконы стали проклятием его правления. Он хотел, чтобы драконы жили, — чтобы дом Таргариенов снова стал великим. И чтобы защищали простой люд. Не думаю, что хоть один день в его жизни прошёл без мечты о возвращении драконов в мир.

— Детская мечта в голове короля, — тихо произнёс Джон.

На лицо Эймона легла печальная улыбка. — Ты запомнил.

Джон покраснел. — Я стараюсь запоминать все наши разговоры.

Теперь настала очередь покраснеть Эймону.

На несколько мгновений они погрузились в слегка неловкое, но не тяготящее молчание — лишь потрескивание огня нарушало тишину. Эймон слегка пошевелился под одеялом, кутаясь в простыни, а у камина Джон вытянул ноги, потревожив дракона, дремавшего у него на коленях. Та фыркнула на него дымом и побрела к Призраку, где свернулась клубком на его открытом животе и уснула.

— Почему он так хотел помогать простому люду?

— Большую часть юности он провёл оруженосцем у сира Дункана Высокого — который впоследствии стал лорд-командующим его Королевской Гвардии. Они познакомились на турнире у Эшфордского луга и крепко сдружились. Не стану утомлять тебя подробностями, но они много странствовали, и мой брат в итоге проводил с простым людом куда больше времени, чем со знатью. Сир Дункан был родом из Блошиного конца — трущоб Королевской Гавани.

— Ты говорил, что у него был сын по имени Дункан?

— Да. В честь лучшего друга, — тихо произнёс Эймон.

— Он хотел стать королём?

— Не думаю. Он любил простой люд и был бы счастлив прожить жизнь среди них, делая её лучше. По правде говоря, кроме возвращения драконов в мир, я полагаю, что этого он и хотел. В этом ты похож на него, племянник: ты стремишься помогать другим даже в ущерб себе и близким.

— Он был четвёртым сыном четвёртого сына — такие люди, как я уже говорил, делают что хотят и когда хотят. Из них обычно не выходят хорошие короли. Могут выйти — как мой брат и отец. Но там всегда чего-то недостаёт, и у моего брата не хватало твёрдой руки.

— О, он был умён, и на трон взошёл уже за тридцать. Никакой наивный юнец. Но всю жизнь он привык делать что хотел и когда хотел. Служил оруженосцем рядом с лучшим другом. Женился по любви. Назвал первенца в честь простого рыцаря. С простым людом ему было вольготнее, чем со знатью.

— Всё это сказалось не только на нём, но и на его детях. Они видели, как он поступает по своей воле, невзирая на смуту и недовольство, которые это вызывало, — взять хотя бы попытки расширить права простого люда, — и сами захотели того же.

— Его первенец, Дункан, отверг трон ради женитьбы по любви. Его второй сын, Джейхейрис, и дочь, Шейра, тайно поженились между собой. Его третий сын расторг помолвку с Оленной Редвин — ныне леди Тирелл, чью поддержку ты непременно должен завоевать, — и прожил холостяком всю жизнь. Единственным ребёнком, исполнившим свой долг, оказалась Рейль, вышедшая за Баратеона, — но и у неё не было выбора: её отослали туда ещё ребёнком, не дав возможности самой принять решение.

— Они переняли это от него?

— Как все дети учатся у родителей.

Повисла многозначительная пауза, и Джон произнёс: — Он не мог знать, как они поступят. Но если он делал что хотел… прости, дядя — он не был хорошим королём. Добрым человеком — да. Но не хорошим королём.

Эймон приподнял бровь.

— Король не должен поступать так лишь потому, что сам того желает. Он должен поступать так, потому что это лучше для королевства. Королевство — это и знать, и простой люд. Король должен делать лучшее для обоих, а когда это невозможно — причинять наименьший вред тем и другим. Долг короля — перед королевством, а не перед собой, — тихо сказал Джон.

Эймон вздохнул и закрыл глаза. — Тебе не нужно передо мной извиняться, племянник. Ты прав. Мой брат был добрым человеком. Он мог бы стать хорошим королём — но он совершал ошибки. То, что ты это понимаешь и готов говорить об этом вслух, — вот почему, племянник, ты станешь лучшим королём, какого видел дом Таргариенов за века. Любовь — смерть долга. Ты понимаешь это — лучше, чем кто-либо из тех, кого я встречал.

Джон взглянул на него с недоумением, и Эймон продолжил. — Мой брат любил простой люд, и это в конечном счёте стоило ему жизни не меньше, чем драконы. Трудности его правления — бунты домов, стычки — были порождены его желанием сделать добро простому люду: мудрое и благородное стремление.

— Но стремление, которому нельзя следовать в отрыве от всего остального, не обдумав последствий. Его любовь к простому люду и убеждённость, что лишь драконы способны спасти дом Таргариенов и их, обрекли его на гибель. Он всегда мечтал вернуть драконов. Но в конце концов уверовал, что только через них можно достичь желаемого. Его любовь к простому люду погубила его и привела к трагедии в Летнем замке — как и все прочие его ошибки.

Эймон вздохнул и подался вперёд — одеяло чуть сползло, открыв его вечернему холоду. — Король имеет право любить лишь тогда, когда эта любовь не соперничает с его любовью к королевству. Мой брат любил жену и детей — как и должно. Но он любил также и простой люд — и любил их искреннее и пламеннее, чем знать.

— Королевство, как ты сам сказал, — это и знать, и простой люд. Королевство должно быть на первом месте — всегда. Запомни это, племянник: твоё желание помогать тем, кто слабее тебя, — как ты делал здесь с новобранцами, — благородный порыв, но он погубит тебя, если ты ему поддашься. Помни: твой долг прежде всего — перед королевством. Всегда.