Глава 417. Изгнание (2)

Лу Цянь не стал снова плакать, а просто завороженно смотрел на Лин Цзин Шу. Как будто для того, чтобы навсегда запечатлеть ее лицо в своем сердце.

Впервые в жизни Лин Цзин Шу не чувствовала отвращения к его увлечению. В конце концов, Лу Цянь тоже был несчастным человеком. В своей прошлой жизни он не мог просить об этом, и то же самое повторилось и в этой жизни. Его вина заключалась в том, что он влюбился в ту, в кого не должен был.

С другой стороны старая госпожа Лин и госпожа Лин плакали в тюремной телеге. Все слова для увещевания остались позади. Старший и пятый мастера были ее родными братьями и всегда испытывали друг к другу настоящие чувства, так что глаза у них тоже покраснели.

Как старшая невестка, госпожа Сунь проявила спокойствие, взяла госпожу Лин за руку и сказала:

— Сестра, сейчас бесполезно говорить приятные вещи. Как невестка, я должна напомнить тебе несколько раз. Не создавай проблем и избегай неприятностей в пути. Твой старший брат уже позаботился об этом для тебя. По крайней мере, у вас будет безопасное путешествие. Когда доберетесь до границы, будет намного сложнее, чем раньше. Хотя бы ради А-Цяня ты должна держаться и не сломаться. Мы больше ничего не можем для тебя сделать. Позаботься о себе!

Госпожа Лин подавила всхлип и посмотрела на госпожу Сунь:

— Я запомню все, что ты сказала. Спасибо тебе, невестка!

Госпожа Сунь посмотрела на заплаканное и несчастное лицо госпожи Лин, и на сердце у нее тоже стало тяжело. Поэтому она подошла к Лу Цяню и тихим голосом напутствовала его:

— А-Цянь, ты теперь опора семьи. В будущем твоей матери придется полагаться на тебя. Ты должен держаться, не будь слабым.

Лу Цянь пришел в себя и молча энергично кивнул.

Время одной палочки благовоний вскоре закончилось. Сопровождающий офицер подошел и кашлянул:

— Время пришло, нам тоже пора уходить. Если мы будем медлить, то не успеем на почтовую станцию к вечеру.

Старший мастер Лин глубоко вздохнул и выдавил уродливую улыбку:

— Да, да, да, мы уходим.

Сказав это, он собирался помочь старой госпоже Лин вернуться в карету.

Старая госпожа Лин была на грани обморока от слез, и у нее не было сил бороться, поэтому ей помогли сесть.

Глаза госпожи Лин были красными и опухшими, а ее голос был еще более опустошенным, чем она сама:

— Мама, твоя дочь уезжает. Твоя дочь несвободна, и не может соблюдать дочернюю почтительность по отношению к матери… — однако, как бы отчаянно она ни плакала, это было бесполезно.

По приказу сопровождающего офицера тюремная телега уже тронулась.