Судьба

Мое сердце сжалось, когда я услышала, как Брамс произнес имя Дэниела.

«Откуда он знает о нем? Это попросту невозможно».

— Что? — тихо спросила я, вытирая слезу со щеки.

Брамс ничего не сказал, он просто смотрел на меня, тяжело сглатывая.

— Откуда ты знаешь о… Дэниеле? — спросила я. Мне пришлось заставить себя произнести его имя вслух после стольких лет.

— Я слышал, как ты выкрикивала его имя, когда спала. В ту ночь, когда тебе приснился кошмар, — сказал он наконец.

Мне было нечего сказать. Во рту было сухо, как в пустыне, и я постоянно пыталась сглотнуть слезы.

— Кто он, Эли? — спросил Брамс, и я знала, что он не оставит это без ответа, но я просто не могла говорить об этом.

— Я… я не хочу об этом говорить, — сказала я, все еще пытаясь сдержать слезы, — Пожалуйста, не заставляй меня.

— Но я хочу знать. Я должен знать, — сказал Брамс. Он злился все сильнее, но в его глазах появился оттенок грусти.

— Зачем? — мне вдруг захотелось убежать без оглядки, а сердце забилось так быстро, что я начала задыхаться.

— Просто скажи мне, кто он, — потребовал он, подсаживаясь ближе и протягивая мне руку, видимо, чтобы уверить меня, что говорить об этом безопасно.

Но я не могла этого сделать, я чувствовала, что мой мозг и грудь могут взорваться в любую минуту из-за подавленных слез и эмоций. Я чувствовала себя тикающей бомбой, готовой взорваться, и не могла этого допустить. Поэтому я оттолкнула руку Брамса и, не раздумывая, вскочила с кровати и побежала к двери.

Я слышала, как Брамс выкрикивал мое имя и «подожди», но не могла остановиться. Я чувствовала, как паника овладевает всем моим существом, и мне казалось, что единственный способ избавиться от нее — это убежать. Убежать от всех своих воспоминаний, боли и эмоций.

Спустившись вниз по лестнице и открыв черный ход на кухне, я пробежала через двор, сад и половину участка.

Остановилась я лишь тогда, когда мои легкие больше не могли вынести такой нагрузки. Я задыхалась и держалась рукой за грудь, чувствуя, что сердце вот-вот вырвется из нее.

Через некоторое время, когда паника утихла и я смогла перевести дыхание, я огляделась вокруг и поняла, что стою на опушке леса.

Пришло чувство, что кто-то остановился в нескольких метрах позади меня. Я знала, что это Брамс, конечно. А кто же еще это мог быть? Он тоже задыхался оттого, что, видимо, пытался бежать за мной так быстро, как только позволяла ему рана.

Я повернулась к нему лицом. Не могу поверить, что он вышел из дома один в светлое время суток. Наверное, он действительно хотел меня остановить.

Мы стояли лицом друг к другу, некоторое время пытаясь отдышаться, пока он не заговорил.

— Не бросай меня. Я буду хорошим, я больше не буду спрашивать о нем, — сказал он низким голосом.

В его глазах я увидела отчаяние. Он был таким растерянным и обиженным. Видимо, он действительно думал, что я пытаюсь сбежать от него.

— Я не убегала от тебя, Брамс, — сказала я, — Я пыталась убежать от себя.

Мы снова молча смотрели друг на друга, и только звуки природы нарушали тишину.

— Он был моим братом, Брамс, — неожиданно произнесла я, — Дэниел был моим братом.

— Был? — осторожно спросил Брамс, спустя несколько секунд.

— Он умер, когда мне было двенадцать. Ему было десять, — ответила я, хотя меня начала бить дрожь.

Я так давно ни с кем не говорил о своем брате.

— Прости, — снова этот виноватый тон.

— Ты, наверное, думаешь, почему он до сих пор снится мне, спустя столько лет?

Брамс промолчал.

— Я не видела снов о нем уже много лет. Но затем я увидела твое надгробие, и оно напомнило мне о нем, — продолжала я, стиснув зубы.

— Он был всего на два года младше меня. Мы часто ссорились, но, тем не менее, с самого его рождения я всегда чувствовала, что должна защищать его от всех и вся и вести его по жизни. Я же была его старшей сестрой, понимаешь? — я отчаянно захихикала, чувствуя, как дрожат мои руки.

— Что случилось? — спросил Брамс. На его лице не было слишком много эмоций, но я чувствовала, что он действительно интересуется моей историей.

Я тяжело сглотнула, когда воспоминания снова захлестнули меня.

— Я не уверена, что ты хочешь услышать всю историю.

— Я хочу знать, Элисон. Я хочу знать тебя, — твердо сказал он, подойдя на шаг ближе.

Я немного замешкалась, но потом начал рассказывать.

— Мой отец был на встрече, а мама хотела приготовить ужин, но ей не хватило некоторых продуктов, поэтому она пошла в супермаркет, оставив нас дома вдвоем с младшей сестрой, которая тогда была совсем маленькой. Я должна был заботиться о них, в том числе и о Дэниеле, ведь я была самой старшей. Мы, как обычно, ссорились из-за каких-то глупостей, и когда он попросил меня пойти поиграть с ним на улице, я отказалась. Он пошел один в маленький деревянный сарайчик за нашим домом. Я не знала, что он взял с собой спички, чтобы зажечь там свечу.

В горле снова пересохло от воспоминаний о самом болезненном дне в моей жизни.

— Он зажег свечу и поставил ее рядом с дверью сарая. Мы использовали это место для хранения старого хлама, поэтому там лежали тонны наших старых школьных учебников и тетрадей. Я знаю, все скажут, что это глупая идея — зажигать там свечи, и вообще, зачем десятилетнему ребенку играть с огнем. Но он был еще ребенком, и я должна была позаботиться о нем. Я должна была пойти с ним и забрать у него спички.

Брамс промолчал, а я сглотнула и продолжила.

— Наверное, он случайно толкнул свечу или что-то в этом роде, потому что все эти проклятые бумажки вспыхнули, а поскольку пожар начался прямо за входной дверью… — мои руки снова начали трястись, — Когда я пришла туда, сарай уже горел. Я знала, что на задней стене сарая есть незакрепленная доска, и мне удалось ее снять. Дэниел, видимо, тоже попытался это сделать, потому что он лежал прямо за отвалившейся доской. Но он не смог этого сделать, там было слишком много дыма… Но мне удалось его вытащить.

Мой голос затих, а на глаза навернулись слезы. Я посмотрела на Брамса.

— Он был без сознания. Его руки и лицо были полностью обожжены. Я… я видела открытую, обожженную плоть по всему его лицу.

Я все еще боролась со своими слезами, пыталась сдержать их, потому что просто не хотела терять контроль над своими эмоциями. Мне было страшно, что если я начну плакать, то уже никогда не смогу остановиться.

Брамс тяжело сглотнул, а в его глазах появился страх. Я знала, что он видит свой собственный кошмар наяву о пожаре, в котором он тоже обгорел.

— Потом соседи увидели дым и вызвали «скорую помощь». Его отвезли в больницу, но он умер через несколько часов от того, что надышался дымом.

— Мне очень жаль, Элисон, — сказал Брамс.

— Это была моя вина. Я должна была следить за ним. Я была его старшей сестрой. Это я виновата в том, что он умер, — бормотала я, — Все считали так же. Они никогда не говорили мне, но я видела это в их глазах, в тех взглядах, которые они бросали в моя сторону. Но не мама, нет, она винила себя. Она впала в депрессию и начала разговаривать со своим мертвым сыном, так что попала в лечебницу. Отец больше не мог смотреть на меня так же, как раньше, он винил меня в том, что произошло. По крайней мере, в том возрасте мне казалось, что это так. Я несколько месяцев жила у бабушки с дедушкой, а с папой встречалась только тогда, когда мы навещали маму в психиатрической больнице. Это было ужасное место, самое страшное из всех, где я когда-либо бывала, и временами я плакала каждый раз перед визитом к маме, но папа говорил мне, что только так я смогу ее увидеть. Он сказал, что я должна быть сильной ради мамы и не должна плакать при ней, так что мне пришлось научиться контролировать свои эмоции уже в двенадцать лет. К счастью, ее выпустили через полгода, но мне до сих пор становится плохо, когда я вспоминаю ту психиатрическую больницу. Это было ужасно — видеть мою маму там, понимаешь…

Я снова замолчала, уставившись на опавшие листья на земле. Мы стояли молча, пока Брамс не задал вопрос, который я ожидала услышать.

— Я напоминаю тебе твоего брата? — тихо спросил он.

— Думаю, да, — сказала я, чувствуя, как меня охватывает стыд, — Но до того кошмара я этого не понимала.

Пока мы стояли там, стало совершенно очевидно, что причина, по которой я без колебаний помогла Брамсу — даже если это означало сокрытие убийства, — заключалась в том, что он напоминал мне Дэниела. У Брамса тоже обгорело лицо, когда он был ребенком, и он выглядел таким беспомощным, таким неуверенным в себе, что я почувствовала ответственность за него в тот самый момент, когда увидела его. Я просто чувствовала, что должна защитить его от всех, несмотря ни на что.

Я также не могла позволить, чтобы его увезли в психиатрическую больницу, поскольку у меня был травматический опыт, связанный с этим местом, когда там держали мою маму. Моя рациональная сторона понимала, что эти учреждения предназначены именно для помощи людям, но я никак не могла забыть, как ужасно и страшно там было той маленькой Элисон.

Нелегко было понять причину защищать Брамса, но после кошмара с его надгробием я должна была признать, что на подсознательном уровне мне стало казаться, что вся эта ситуация — второй шанс, данный мне судьбой, роком, Вселенной или как там это называется, чтобы все исправить.

Внезапно все стало предельно ясно, почему я сделала то, что сделала ради Брамса.

Я почувствовала, как по моим щекам покатились слезы, когда на меня снизошло озарение.

— После того как мама вернулась из больницы и родители начали работать над тем, чтобы мы снова стали семьей, все должно было стать хотя бы немного лучше, но этого не произошло. Отец стал одержим идеей, что я и моя сестра можем пострадать, и сейчас я это понимаю, но в детстве я верила, что он злится и упрекает меня за все, потому что пытается наказать меня за смерть Дэниела. В подростковом возрасте я старалась соответствовать его ожиданиям, я отчаянно хотела, чтобы он любил меня, как раньше, но это казалось невозможным, и он заставлял меня чувствовать себя виноватой за каждую маленькую ошибку, за каждое решение, которое я принимала.

— Но оставаться в родном городе было хуже всего, — я продолжила, — С того дня, как Дэниел умер, мы стали несчастной семьей, потерявшей ребенка. Ну, ты должен знать, как это происходит в маленьком городке. Все эти сплетни… Обвинения, клеймо… С тех пор в школе я была сестрой умершего мальчика. Я ненавидела, что все меня жалеют, ненавидела, когда все делали вид, что я не слышу, что они обо мне говорят. Но я все слышала.

Я не смогла сдержать слез. Они постоянно катились по моим щекам, и я уже не пыталась их проглотить. Я понимала, нужно было остановиться и не рассказывать Брамсу эту часть моей жизни, но ничего не могла с собой поделать.

— Однажды я услышала, как какие-то люди говорили о…- мой голос задрожал, и я начала плакать еще сильнее, — О том, как нам повезло, что мой брат не выжил. Потому что все равно лучше быть мертвым, чем жить с этими шрамами на лице всю жизнь.

Переживая это воспоминание, я совершенно потеряла голову. Все те эмоции, которые, как мне казалось, я уже преодолела, которые я подавляла в течение многих лет, вдруг вырвались наружу. Я почувствовала жгучую ярость, горе, стыд и беспомощность одновременно.

— Как кто-то может так говорить? Как они смеют так говорить?! — закричала я, глядя Брамсу в глаза и истерично рыдая.

Казалось, что он тоже убит горем. Его рот был приоткрыт, а зеленые глаза были широко раскрыты и наполнены глубокой печалью. Я понимала, что причиняю ему боль, произнося эти слова, но не могла больше сдерживаться.

Он ненадолго опустил голову, и я увидела в его глазах стыд, так как он принял эти слова близко к сердцу.

Он снова поднял на меня глаза, и я была уверена, он не знает, что ему нужно сделать, чтобы успокоить меня. Но тут, словно следуя инстинкту, он подошел ко мне вплотную и прижал меня к своей груди. Я зарылась лицом в его свитер, крепко вцепившись в ткань обеими руками, и наконец позволила своим эмоциям захлестнуть меня.