Глава 196: «Потеря»

На поле боя, пропитанном леденящим напряжением и дыханием смерти, Какузу неотрывно смотрел на свои накопления, добытые тяжким, кровавым трудом, и видел, как они переходят в руки Учихи Шина. За каждой из этих купюр стояли смертельно опасные вылазки, каждая была полита потом и кровью, оставаясь единственной душевной отрадой и опорой в жестоком подпольном мире. Казалось, каждая банкнота обладала собственным неповторимым сиянием, но теперь все они словно растворялись в ненасытной пасти чужого кармана, стремительно исчезая во власти Учихи Шина.

Глаза Какузу, круглые и выпученные, словно медные колокольчики, распахнулись в приступе бешеной ярости и неверия. Брови сошлись глубокой ломаной складкой, а на лбу вздулись толстые синеватые жилы, извивавшиеся под кожей наподобие потревоженных червей. Крылья носа судорожно раздувались. Он хрипел, жадно глотая воздух, и само его дыхание, казалось, обжигало клокочущим пламенем. Губы мелко подрагивали, исторгая глухое звериное рычание, полное бессильной злобы – так рычит угодивший в стальной капкан матерый хищник.

Горше всего было осознавать собственную беспомощность: странная, чудовищная по силе техника запечатывания Учихи Шина сковала его намертво. Символы, мерцавшие призрачным светом, сплелись в невидимые путы, стянувшие каждую мышцу и начисто перекрывшие каналы чакры, не позволяя задействовать ни крупицы внутренней энергии. Какузу всем естеством ощущал неодолимую мощь этой печати – адские оковы держали его тело и чакру в железных тисках.

Какузу напрягся до хруста костей, отчаянно пытаясь сорвать ненавистный гнет. Мышцы вздулись подобно кованой броне, вены были готовы лопнуть, тело извивалось в бесплодных попытках нащупать хоть крохотную слабину. Но печать вздымалась непреодолимой громадой, придавливая его к земле и не давая шевельнуть даже пальцем.

В конце концов ему оставалось лишь глухо и яростно рычать. Тяжелый рев разносился по пустому полю боя, переполненный черной ненавистью и обидой. Какузу мелко трясло. В душе разгоралась смертельная злоба к Учихе Шину. Он поклялся самому себе, что настанет день, и наглец сполна заплатит за содеянное – он вернет каждую монету, умножив утраченное во сто крат. Но сейчас пленник оставался лишь загнанным в угол зверем, которому оставалось лишь бессильно бесноваться на месте, сгорая в собственном бешенстве.

Учиха Шин не обращал ни малейшего внимания на беснующегося шиноби. Он невозмутимо пересчитывал банкноты: ни больше ни меньше – ровно пять миллионов рё.

Видя, как его сокровища бесцеремонно лапают чужие руки, Какузу постепенно унял дрожь – то ли осознав бесплодность попыток, то ли выбившись из сил.

— Учиха Шин, чего ты вообще хочешь? — глухо спросил он. Поняв, что деньги безвозвратно уплыли, Какузу сквозь черное отчаяние вернул себе крупицу рассудка.

— Как чего? Денег заработать, — ответил Шин, демонстративно помахивая увесистыми пачками перед его носом. — Смотри, какая прелесть. Всё моё, кровное.

Какузу, повидавший за долгую жизнь бесчисленные взлеты и падения, уже впал в состояние полнейшей эмоциональной отрешенности.

— Ты что, разлюбил богатство? — продолжал подначивать Шин. — А ты попроси меня как следует. Вдруг я расчувствуюсь да и верну?

Какузу не шелохнулся.

— Тьфу ты, скука смертная. Бывай, — хмыкнул Шин. Подхватив оба чемодана, он зашагал прочь.