Глава 30. Последствия

1943

В течение нескольких дней Томас и Мэри Риддл прилагали все усилия, чтобы сделать вид, что в Усадьбе Риддлов всё было абсолютно нормально.

Героическое усилие, но в конечном счёте провальное.

За едой бабушка и дедушка Тома разговаривали о рождественском празднестве, которое готовили жители деревни, и церковной службе, на которой они ожидали присутствия его и Гермионы, чтобы представить новейшего члена семьи любопытным местным. Когда они использовали слово «семья», он замечал, что они бросают взгляд на пустое место за обеденным столом, но тема отца Тома никогда не поднималась в разговорах.

Том Риддл-старший — и как же сильно раздражало это имя, равно как и титул, который он носил, отца, — с того завтрака отказывался показываться на трапезах. Они лишь знали, что он заперся в своих покоях, пока Том не вернётся в школу в январе.

Это не остановило Тома от попыток узнать о нём больше, каким угодно способом. Тому особо нечем было больше заняться, ведь ему не исполнится семнадцать до Нового года, а до тех пор он был ничтожным и беспомощным без магии, как любой другой магл, деливший дом его дедушки. Он не жил с ними так близко с 1939 года, но последние несколько месяцев, к его отвращению, включали больше притворства маглом, чем ему приходилось изображать за последние несколько лет.

Подстраивание под магловский образ жизни версии Риддлов не включало в себя сэндвичи со смальцем или супа из репы, что сразу бы убедило его собрать сундук и съехать, понравилось бы это Дамблдору или нет. Но было достаточно других неудобств, из-за которых он мечтал о своей удобной комнате в «Дырявом котле». В тех ванных никогда не заканчивалась горячая вода, а бра из чернёного железа, несмотря на их древность и уродство, были зачарованы, чтобы коридоры оставались тёплыми и без сквозняков. Простейшие чары бы спасли его от досадного общения с горничными, которые каждое утро находили разные предлоги, чтобы слоняться в его комнате, ведь им якобы поручено почистить каминные решетки или менять бельё.

У Риддлов были в какой-то мере традиционные взгляды по отношению к тем, кого они называли прислугой: они ожидали, что слуг будет не видно и не слышно, что они будут невидимы, но доступны, и будут предупреждать желания своих работодателей до того, как работодатели поймут, что им вообще что-то нужно. В эпоху расцвета великих домов это была бы простая задача для полного комплекта домашнего персонала: в Усадьбе Риддлов прошлого столетия было двадцать две слуги внутренней службы и девять во дворе. В нынешнем десятилетии содержание дома было распределено между костяком из пяти, и даже с современными электронными приборами для помощи с бытом горничные вращались между делами кухни и судомойки, спален, прачечной, столовой и гостиной. Самая старшая из горничных, миссис Фрэнсис Кроу, также заведовала туалетом Риддлов, что было бы немыслимо в прошлые годы, когда миссис Риддл была известна Обществу как мисс Мэри Фенстантон-Коутс.

(Том это выяснил в один из дней, проведённый в семейной портретной галерее. Там он узнал, что среднее имя его дедушки было Реджинальд, а среднее имя его прадеда было Томас… И с тех пор всегда был хотя бы один мальчик по имени Том или Томас в каждом поколении последних полутора столетий. Том, который всегда находил результаты своих исследовательских способностей занимательными, — он набивал руку в кабинете миссис Коул с пяти лет, — не был доволен этим открытием.)

Этот Том, в отличие от своих бабушки и дедушки, был готов признать существование своих горничных, а вдобавок помочь им поднять тяжёлый матрас, когда они раскладывали свежие простыни (что ему приходилось делать, чтобы они побыстрее убрались из его комнаты, а не из-за доброты и милосердия), поэтому он был у них на хорошем счету. Несколько вежливых улыбок, приветствий по утрам и вечерам, и они были готовы ответить на его вопросы. Готовы и достать старые скелеты из шкафа — информацию, которую, он знал, слуги накапливали, особенно если это было незаметно работодателям, которые говорили слишком громко или пили слишком много для своего же блага.

Том хотел ответы на вопросы о своём отце.

Хорошо, что, когда дело доходило до раскапывания семейной грязи, тема его отца была золотой жилой.

— Мистер Том почти двадцать лет был самым завидным женихом деревни, — сказала вторая горничная, Бекки Мюррей, пока пылесосила ковёр вокруг камина. К облегчению Тома, она не была такой раздражающей, как первая горничная, Фрэнсис. В большинство дней Бекки заканчивала свою работу как можно быстрее, чтобы пойти вниз и попить чаю с остатками ланча Риддлов с кухаркой.

(Как сказала ему Гермиона после нескольких ужинов с Мэри и Томасом, объедки Риддлов были лучшей пищей, чем слуги могли себе позволить самостоятельно в свободное время, используя те ингредиенты, которые могли получить по правительственным продовольственным книжкам. Том пришёл к выводу, что кухарка намеренно делала порции слишком большими, даже учитывая присутствие двух гостей.)

— Несколько лет назад, после того как он сбежал с Вашей мамкой, это звание перешло к викарию Элтону — но потом он ушёл в приход Стоксли, поэтому оно вернулось к мистеру Тому. Все говорят, что Ваш папка — лучший мужчина в долинах, но он никогда дважды не смотрел на женщину после возвращения из Лондона. Он даже не хочет, чтобы мы, девчонки, чистили его комнаты, поднимает такой шум, Вы не поверите-с — О! Вы же видели его за завтраком тем утром — он иногда так делает. Здорово, когда в доме был камердинер, чтобы следить за ним, ещё до войны, а потом его призвали и всё. Теперь у нас Фрэнк, но с ним не так. Ему тяжко подниматься по лестнице, вот он и остаётся во дворе-с.

Она бросила на него любопытный взгляд, задумчиво сузив глаза:

— Через несколько лет все девчонки в деревне будут засматриваться на Вас, сэр, если Вы меня простите за такие слова. Мистер Том, каким бы прекрасным он ни был, не молодеет… Но вы же недолго ещё будете подходящим, а? Девчонки, конечно, расстроятся, но это же не в первый раз.

— Простите, — сказал Том. — Но именно Вы имеете в виду? «Подходящим»?

Горничная почесала нос:

— Уверена, Вы знаете, что это значит, сэр!

Том лишь смог выжидающе посмотреть на неё.

— Мисс Гермиона, — сказала Бекки. — Она же Ваша суженая? Ваша бабушка точно так думает!

«Суженая, — подумал Том, — какой отвратительный коллоквиализм».

Если и было что-то хуже, чем жаргон квиддича (обманка, прихват, давиловка и всё такое), то это разговорные выражения магловского просторечия. Он вырос среди людей, которые разговаривали лишь местными идиомами, и в какой-то мере выводило из равновесия, что большинство определений (стрибрить, бараться, марафетиться) крутилось вокруг актов разной степени беззакония. Не сказать, что он бы стал переживать об обходе законов, если он бы того хотел, — он считал, что они касаются всех, кроме него самого. Но Том не нуждался в криминальных сообщниках, поскольку мог самостоятельно позаботиться о большинстве вещей в жизни и поэтому не видел смысла извращать английский язык, создавая непонятный диалект сточной канавы.

— …У неё есть фотокарточка Вас с маленькой мисс в рамке в комнате для одевания, прямо у школьных портретов мистера Тома, — продолжала горничная с чистосердечным вздохом. — Это самая миленькая штучка, которую я видела-с. Мы все думали, она потеряла надежду на новую леди в доме с тех пор, как мисс Сесилия перестала навещать мистера Тома за столько лет — хоть мне не стоит больше об этом говорить, это их дело, это…

Том перебил её:

— Моя бабушка думает, что я за Гермионой… Ухаживаю?

— Ну, сэр, а как Вы это ещё называете, если вы держитесь за руки под столом?

Он закашлялся и отвернулся, прикусив щеку.

Они не держались за руки!

Гермиона всего лишь слишком настаивала на том, чтобы убедиться, что он не направит свою палочку на Риддлов посреди их унылых застольных разговоров. Эти разговоры всегда крутились вокруг чего-то, что не заботило ни его, ни Гермиону: мистер Риддл строил планы о стрельбе по тарелочкам с какими-то старыми приятелями, жившими в Тирске, а миссис Риддл обсуждала возможность всей семьёй поехать в Йорк за покупками и развлечениями, чтобы доставить Тому особенное удовольствие на его день рождения. «Удовольствием» называла его она: но на самом деле он уже мог сказать, что от него станут ожидать, что он будет сидеть и пить чай в роскошной чайной и знакомиться с богатыми завсегдатаями, друзьями и компаньонами Риддлов. Потому что, по-видимому, все, кто здесь зарабатывал больше определённой суммы в год, были в одном ограниченном кругу знакомых.

Прекрасные манеры и великолепное телосложение Тома будут продемонстрированы, будто он был участником собачьей выставки — что приведёт к неоднократным восклицаниям: «Он похож на Сами-Знаете-Кого!», ведь почти двадцать лет спустя отец Тома всё ещё не был прощён за то, что его брак был таким позорным мезальянсом. (Если бы высшие слои общества считали что-то хуже осуждения за содомию, тогда это было бы, если бы их поймали на интимных связях с людьми, стоящими ниже них в обществе — жениться на них было почти немыслимо.) И пока всё это бы происходило, Том мечтал бы практиковать магию из его книги заклинаний, ведь хоть он и стал бы совершеннолетним по волшебным меркам, но был бы всё ещё связан магловскими законами, которые считали его ребёнком и иждивенцем до восемнадцати.

Единственным человеком в доме, который понимал, как утомительно находиться среди маглов, была Гермиона, но вместо того, чтобы слушать его жалобы, она уехала исследовать поместье и деревню сама по себе. Она могла пользоваться магией, поэтому ей было нетрудно найти иные занятия, чем лазить по ящикам и шкафам Риддлов в поисках чего-то интересного — а поскольку Согревающие и Сушащие чары были лишь в одном взмахе палочки, ей не доставляло проблем подвергать себя морозу улицы.

— Гермиона — моя подруга… — начал Том, но остановил себя.

Это было неточно: Гермиона не была его подругой.

Она была чем-то бóльшим, больше, чем он мог облечь в простые слова. Годами ему никогда не требовались слова, чтобы описать то, что у них было — чем они были, — будто слова никогда не могли достичь глубины того, что значит быть соратником Тома Риддла. Его выводило из равновесия, что другим нужно было дать определение их связи: им нужны были слова, значения и уточнения того, что было за пределами широты их понимания. Он всё чаще и чаще сталкивался с этим за прошедшие годы, по мере того как они с Гермионой становились старше и сталкивались с порицанием со стороны людей, которые считали, что мужчины и женщины не были, не могли быть равными.

— Она моя… — сказал Том. — Моя.

Он не обратил внимания на понимающий взгляд горничной.

— Кто такая Сесилия? — быстро спросил он, сменив тему. — Мой отец не любит, чтобы у него убирались? Почему?

— Ой, мисс Сесилия никто — не обращайте внимания, — сказала горничная. — Последнее, что я слышала, что она вышла замуж за дельца в Шеффилде, и Риддлы не хотели о ней слышать — ну, не от таких, как мы. А что насчёт Вашего папки, кухарка — что знала его с детства — сказала, что он чуднóй. Это случилось до моего времени-с, но я слышала, что он так никогда и стал таким, как до Лондона. Но не мне об этом говорить-с, Ваша бабушка вмиг рассчитается со мной, если узнает, что я рассказываю о нём истории.

Бекки смахнула пыль с каминной полки, свернула электрический провод пылесоса и начала складывать всё в тележку. Она проделала маленький реверанс и направилась в комнату Гермионы, которая была лишь через коридор от его.

Том закрыл дверь своей комнаты и навалился на неё.

Они думали, что его отец был странным.

Когда он был маленьким мальчиком в приюте Вула, остальные дети и настоятельница думали, что он странный, хоть и не по какой-то видимой причине. (Том знал, что он был умнее всех остальных в сиротском приюте, включая взрослых, и они это тоже знали, но они не говорили об этом, потому что это было равносильно признанию, что они все были глупыми.) Вместо этого они его называли «смешной мальчик» — фразой, которая не имела никакого отношения к его чувству юмора. Её никогда не использовали в его присутствии, но он слышал, как они тихо это обсуждали во время дней усыновления, когда молодые пары и домохозяйки с острыми чертами лица заходили, чтобы купить идеального ребёнка для своих бытовых нужд.

Они его не волновали, он всё это время знал, что отличался от других, и Гермиона с профессором Дамблдором подтвердили это.

Тем утром за завтраком, в первый и последний раз, когда он видел отца лицом к лицу, Том не заметил никаких признаков того, что этот мужчина был другим — не в хорошем смысле другим, который во внутреннем словаре Тома был менее вызывающей версией Особенного, когда он хотел объяснить этот термин публично, чтобы обучить невежд. Том смирился с тем, что Риддлы были обычными маглами до мозга костей, что было разочарованием… Но в то же время это делало его собственные волшебные способности уникальными, ведь всё остальное пришло от кого-то ещё — его имя, его внешность, даже выражение холодного презрения, которое он использовал, когда кто-то из его соседей по спальне задавал ему особенно бессмысленный вопрос, — он видел его на портрете, написанном на холсте маслом, висевшем в одном из коридоров.

Чем больше он узнавал о своём отце, тем больше не сходились концы, как бы Том ни старался сложить два и два. Ему говорили — ему показалось, — что его отец был лишь ещё одним маглом, таким же обыденным, как его магловские бабушка и дедушка. Богаче многих, но Том всю свою жизнь видел богатство со стороны, как магловское, так и волшебное: он уже знал, что богатство не может изменить качеств, присущих характеру человека. Оно не могло наделить посредственного человека гениальностью или незаурядным талантом.

Богатство было ничем: другие вещи в жизни заботили Тома гораздо больше, чем простые деньги. Одной из них была магия. Она была одной из величайших загадок его сиротской жизни. Теперь, когда он оставил позади эту неприятную эпоху, она становилась его величайшей тайной.

Что, если у его отца тоже была тайна? То, как все в доме говорили о нём, как говорили вокруг него, казалось, подразумевало, что что-то было не так с историей отца Тома, тайно обвенчавшегося с деревенской девушкой. Отбросил ли он другую, более подходящую перспективу с этой мисс Сесилией, чтобы жениться на матери Тома? Зачем он это сделал, ведь всё, что Том до сих пор видел в Риддлах, это как они выставляли напоказ своё превосходство имени и богатства?

Том не знал, что они прячут. Это должно было быть больше, чем просто неблагополучная партия или неудавшийся роман. Существовали и другие вещи, о которых он не знал.

Первой мыслью отца о Томе было узнавание.

Второй был страх.

Почему?

Том решил найти объяснение до конца рождественских каникул.

У него всё равно не было занятий получше.

***

У Тома не заняло много времени решить, что компания слуг была предпочтительнее членов его семьи.

Горничные раздражали, но родственники ещё больше. Дедушка и бабушка, как они попросили его называть их, — хотя в своей голове он называл их «чванливым Томасом» и «Мэри-в-бочке-затычкой», — не соблюдали формальностей, как слуги, которые не позволяли себе выходить за рамки вежливости. Они понимали правило «говорите, когда с вами разговаривают», и поэтому они были полезнее для Тома, ведь он мог задавать вопросы, а не наоборот.

Мэри Риддл, в свою очередь, была противоположностью: она пользовалась своей фамильярностью и возрастом как поводом подвергнуть его перекрёстному допросу, отшучиваясь от его холодной сдержанности и ласково хлопая его по руке, чтобы любезно предложить побаловать свою любящую бабулю, которой недолго осталось… А это означало, что он должен проводить с ней как можно больше времени, столько, сколько вообще было возможно. У Тома не было опыта общения с бабушками, но, судя по жалобам своих соседей по спальне, когда они возвращались со школьных каникул, было вполне обычным делать из вины инструмент, который старые ведьмы превращали в оружие против своих внуков. Том был встревожен, обнаружив, что это умели использовать не только ведьмы, но это было универсальным для всех женщин.

(По крайней мере, Мэри Риддл хватало достоинства, чтобы не щипать его за щёки и не взъерошивать его волосы при любом удобном случае.)

Так что Том выбрал слуг. Это было меньшим из двух зол.

Слуги оказались действительно полезными: они знали расписания и привычки Риддлов, и когда Том выучил их сам, ему стало проще избегать своих бабушку и дедушку.

Мистер Риддл, например, проводил бóльшую часть времени в кабинете, посылая запросы управляющему имением, мужчине, который жил в Грейт-Хэнглтоне и торговался по договорам аренды с местными фермерами и частными предпринимателями. Остальными из его частых контактов были его управляющий денежными средствами, распорядитель, семейный поверенный и разные видные деятели прихода, которые ходатайствовали о поручительстве Риддлов в детском хоре или о новом указании из-за протекающей крыши ратуши. По вечерам мистер Риддл запирался в своей мастерской, где он собирал, красил и оснащал модели кораблей — самый унылый способ провести время, о котором Том когда-либо слышал.

Миссис Риддл проводила утро за проверкой своей корреспонденции по телефону и почте, а днём Фрэнк Брайс возил её к викарию или на чай с другими леди местного значения, которые, несомненно, заслужили своё положение в обществе, выйдя замуж за богатого и значимого человека. Её хобби было «садоводство», точнее, благовоспитанная форма садоводства, которая проходила в оранжереях Усадьбы Риддлов и включала в себя скорее обрезку цветов и цветочные композиции в изящных вазах, чем копание в обычной грязи.

Том Риддл, ну, тот, другой Том Риддл — думать о нём в таком ключе в качестве альтернативы названию «отец» однажды даст Тому аневризму — ездил на конные прогулки в хорошую погоду или водил свою лошадь по двору, когда было пасмурно. У него была гончая собака, коллекция ружей, и ему нравились типичные загородные мужские развлечения. Это означало, что он был профессиональным бездельником или, другими словами, полнейшим мотом. По вечерам, когда Томас и Мэри шли пообедать в ресторан или посмотреть представление в Грейт-Хэнглтоне, Том Риддл (старший — нехватка оригинальности в крещении детей у Риддлов становилась поистине утомительной) совершал набег на погреб или бар своего отца, пробирался в свои покои и купался в алкоголе до утра.

(Работяги вроде миссис Коул злоупотребляли дешёвым джином, от которого смердело растворителем краски, и это расценивалось пороком у нравственников южного Лондона. Но по какой-то причине для таких, как мистер Том Риддл, считалось приемлемым мариноваться в выдержанном вине и импортном коньяке. Это различие исходило от тех же людей, кто смотрел на них с Гермионой и делали собственные выводы. Том не понимал этого. Для него это было одинаково презренным поведением двух одинаково презренных людей: один бесполезный магл ничем не отличался от любого другого.)

Всё это он узнал от старшей горничной, мисс Фрэнсис Кроу, которая являлась неразумной сплетницей вдобавок к остальным своим неприятным качествам, одним из которых было то, как она бесстыдно пялилась: если бы глазные яблоки были руками, Том почувствовал бы себя крайне изнасилованным. Через несколько дней он научился препятствовать её вниманию: когда она приносила ему постиранные вещи, он спрашивал её, какое сочетание рубашки и брюк больше всего понравится Гермионе, пока он складывал их в своё бюро. Горничная краснела и заикалась, но это остановило её попытки пригласить его вниз, если ему вдруг захочется «перекусить ночью».

Это привело Тома к выводу, что когда он унаследует Усадьбу Риддлов, мисс Кроу уйдёт первой, и её опыт ей не поможет. Её опыт всё равно был слишком большим — она была лет на десять старше него: почему она думает, что он вообще посмотрит на неё, а уж тем более сочтёт подходящей партнёршей для той вульгарной деятельности, к которой она, казалось, так стремилась?

Бекки Мюррей может остаться, а с ней кухарка, миссис Уиллроу, чьи яйца вкрутую никогда не были слишком крутыми, отчего оболочка желтка становилась бы зелёной, — что Том всегда ненавидел в еде в сиротском приюте Вула, где пища также включала в себя водянистую кашу, полную комков подгоревшей коричневой корки, отошедшей от дна кастрюли. Эти рождественские каникулы в некоторой степени оправдали себя благодаря качеству еды, которая не уступала той, что подавали в Хогвартсе, даже несмотря на то, что остальная часть Усадьбы Риддлов намного уступала покоям Слизерина.

После отличного обеда с томлёным в бренди голубем с картофелем в сливках с чесноком — рецепт, достойный публикации в «Вестнике ведьмы», — Том продолжил свои «расследования». Это был более похвальный способ описать, как он бродил по дому, пытаясь узнать интимные подробности жизни жильцов.

Сначала он выучил распорядок дня каждого, затем он составил план дома, и ему было проще, когда он узнал, что архитектор был ярым классицистом, который обожал идеальную симметрию, располагая входную дверь и крыльцо в центре с двумя идентичными крыльями, огибавшими стороны и заднюю часть. В каждом крыле была одинаковая планировка коридора, а снаружи Том посчитал окна, трубы и вимперги. Он не удивился, что цифры совпадали.

Спальни семьи Риддл располагались в южном крыле.

Коридор был украшен мрачными картинами лошадей с блестящими шкурами и торчащими ушами. На табличках золочёных рам были выгравированы годы жизни и смерти каждой лошади, а под ними — её имена и награды. (Если бы Тома спросили, он бы назвал эти имена высокопарными до беспардонности: «Принц Селим», «Дездемона», «Коронация», «Киприот», «Доминация» — серьёзно? Однако наедине с собой он мог восхититься их уникальностью: если бы ему предоставили выбор, как назвать своего питомца, он бы подобрал что-нибудь в том же духе, вместо обыденного выбора Гермионы — «Арахис».) На ковре в коридоре, в отличие от северного крыла, оставались следы использования и постоянного движения, ворс был утрамбован и выцвел возле двух дверей: одной двойной двери в конце коридора и второй одинарной посреди. Том догадался, что первая принадлежала хозяйской спальне бабушки и дедушки, а вторая — обычному жилому блоку, похожему на его собственный, его отца.

Двери, к его разочарованию, были заперты. Ручки оставались на месте в его руках, отказываясь повернуться, когда он их подёргал.

Оглянувшись по обе стороны коридора, Том прижал ладонь к дверному замку, сосредоточенно сдвинув брови.