Глава 34. Уполномоченные посетители

1944

Понятие «политика Слизерина» было вопиющей ошибкой наименования.

Во-первых, это и близко не было ничем похожим на настоящую политику, которая была игрой великих видений, подкреплённой канонерками, бархатными перчатками, корыстными интересами и демографическим запросом.

У политики настоящего мира были цена и последствия, и она простиралась гораздо дальше, чем население одного заблудшего замка в шотландском нагорье. «Политика», — если такое слово может быть применено к Хогвартсу, — мало чем отличалась от того, что было в магловской начальной школе Гермионы: она состояла из горстки видных деятелей, которые пробивались наверх, культивируя произвольный список личных качеств, самым важным из которых была их популярность среди студентов и преподавателей.

А во-вторых: политиканство не ограничивалось слизеринцами.

Члены любого факультета могли быть популярными или жаждать популярности. Тибериус Маклагген из рода Грантулли Маклаггенов был гриффиндорцем и забиякой: вместо переодевания в форму в раздевалке или спальне после тренировки, как делали все остальные члены факультетской команды, он носил свои мантии Гриффиндора для квиддича в столовую, потные, и развевающиеся от ветра, и шаловливо растрёпанные. Бернард Макмиллан из Хаффлпаффа, кузен старосты школы Лукреции Блэк и старосты пятого курса Слизерина Ориона Блэка по браку, сделал этот факт — наряду с другими его связями — очевидным с первого знакомства. Он представлялся наибольшему возможному числу людей именно по этой причине.

Но что бы Гермиона ни понимала в этом лично, было неоспоримо, что Том Риддл был самым популярным студентом Хогвартса, любимчиком большинства преподавателей и на хорошем счету своих одноклассников и товарищей как «хороший парень, для слизеринца», — и комплимент становился ещё выше в отсутствие высказанного вслух несогласия. Среди слизеринцев Том пользовался глубоким уважением: он умело победил всех в своей возрастной группе и в учёбе, и в дуэлях, и помогал всем младшим с домашней работой и советами к экзамену в качестве обязанностей старосты. Широкий консенсус твёрдо решил, что он будет старостой школы в следующем году, и, когда его об этом спрашивали на его еженедельных ужинах «Клуба слизней», обычным ответом профессора Слагхорна было покачать липким, покрытым сахаром пальцем и глубокомысленно подмигнуть.

Среди слизеринцев Нотт был на самом нижнем уровне популярности своего курса, что Гермиона считала странным для кого-то с такой близкой связью со знаменитой книгой, «Справочником чистокровных волшебников». Но когда она узнала его получше, Гермиона поняла, что ему не хватало ловкости в общении, чтобы формировать собственную репутацию, как это сделал Том, поскольку он был персонажем скандальной известности и неутихающих споров. Помимо этого, Нотт был до неприличия высокомерным: в то время как его отец исключил некоторое количество богатых, знатных чистокровных семей — Диггори, Поттеров, Смитов — за их политические взгляды, Нотт отмахивался от каждого, кого считал недостойным его времени и близости, что, по-видимому, включало практически всех в Хогвартсе.

Было необычным — воистину поразительным — для Нотта сближаться с другими студентами по какой-то причине, отличной от учебных обязательств. Многие годы эта отчуждённость служила ему хорошую службу: у Гермионы были причины считать, что Нотту доставляло удовольствие быть отстранённым и недоступным — как и Тому, но он, в сравнении, построил образ холодного достоинства, а не угрюмого высокомерия Нотта. И так же, как Нотт избегал других людей, все остальные, в свою очередь, с удовольствием не имели с ним дел. Но теперь, под давлением ограниченного по времени задания, было интересно наблюдать, как Нотт пытается выторговать себе благосклонность.

У Гермионы вошло в привычку оставаться в библиотеке, пока библиотекарша не гасила лампы в восемь вечера. Она знала, что Том пригласит её на ужин с профессором Слагхорном в пятницу вечером, и они растягивались после десяти, когда Слагхорн заканчивал передавать сырную тарелку и бросал взгляд на свои песочные часы. Поскольку она, Том и многие другие шестикурсники отметили свои семнадцатые дни рождения за последние полгода, Слагхорн без колебаний открывал бутылку вина и его любимую выдержанную в дубовых бочках медовуху, и именно из-за этого Гермиона стала списывать вечер пятницы и утро субботы из своего расписания выполнения домашней работы.

Она была в библиотеке вечером четверга, вскоре после их первого урока по аппарации с представителем Министерства. Её расстраивало, как сложно было аппарировать — она ожидала, что справится до конца первого занятия, как она всегда понимала новое понятие или разучивала новую технику ко времени, когда профессор объявлял об окончании урока. Она не смогла, и это было крайне досадно: она решила перечитать все учебники, которые библиотека могла предоставить по этой теме. Возможно, её недостаток мастерства был связан с посредственными объяснениями аппарации инструктором Министерства. Если проблема была в этом, тогда стоило поискать второе, третье или четвёртое мнение из множества других источников.

Там её и загнал в угол Нотт с тяжёлым фолиантом пергаментов, зажатым под мышкой.

— Я нашёл ещё немного информации о возможном местоположении Комнаты, Грейнджер, — возвестил Нотт, подходя к её столу и не тратя времени на приветствие. — Тебе нужно это увидеть!

Он с шумом бросил фолиант на её открытый учебник, разбрасывая перья по столу.

— Ты втягиваешь меня в это? — спросила Гермиона, оттаскивая чернильницу в сторону, пока она не перевернулась от кипы затхлого пергамента Нотта. — Ты заключил с ним сделку — и даже не сказал мне ни слова заранее, спасибо.

Именно на это Гермиона обижалась больше всего. Она постаралась, чтобы Нотт не принял её тон и облик за что-то иное, кроме как за недовольство.

— Это во всём касается тебя, — сказал Нотт, ничуть не обеспокоенный тем, что Гермиона жёстко скрестила руки и отказалась пересесть на другую сторону парты. Он взял стул с другого стола через проход и придвинул его прямо к её. — Это ведь ты говорила, что Том Риддл заслуживает бесполезный титул по обычаю вместо своего ублюдочного дяди, Морфина Гонта. Вот как мы его добудем, ты не видишь? Истинный наследник Слизерина — это волшебник, который может открыть Тайную комнату.

— И ты думаешь, что сможешь сделать себя следующим Мерлином? — сказала Гермиона.

— Ты о чём? — спросил Нотт. — Только Риддл достаточно высокомерен, чтобы мыслить такими категориями.

— Комната — это испытания для истинного Наследника! — вскрикнула Гермиона. — А завтра ты уже будешь искать камни, чтобы спрятать в них мечи.

— О, Грейнджер, — сказал Нотт, устремляя на неё острый взгляд, — в твоих устах это звучит так тупо и нелестно. Но я вижу, что ты имеешь в виду. Риддл, как бы много у него ни было потенциала, как мы оба знаем, новичок в достойном волшебном обществе. С длинной родословной или нет. Этого не исправить, но это можно уравновесить. Риддлу, если хочет куда-то пробиться, нужен провожатый. Ментор. Советник, чтобы показать ему, как тут всё устроено.

— Профессор Слагхорн вызывался на это с первого курса, — заметила Гермиона. — Зачем Тому тебя слушать?

— Старина Слагги хочет, чтобы Риддл пошёл в Министерство и сделал из себя респектабельного мужчину, — фыркнул Нотт. — Насколько можно быть респектабельным мужчиной, когда ты младший секретарь по делопроизводству и расхваленный мальчик на побегушках, — он наклонился поближе к Гермионе, его светлые глаза были суровыми под свечением настольной лампы. — Он заслуживает большего — я знаю это, и ты это знаешь. Риддл тоже это знает, когда он увидит и примет своё истинное происхождение. Я знаю, какой он — с недавних пор слишком хорошо для своего успокоения, — и он утихомирится, когда я покажу ему, что Комната настоящая. Что это значит. На что он способен.

— Я не знаю, почему ты продолжаешь говорить, что она настоящая.

— Она настоящая! — сказал Нотт, подпихивая фолиант на её сторону парты. — Я нарыл новой информации — вот.

Неохотно Гермиона открыла лицевую сторону обложки, обнажив стопку смятых бумаг, заляпанных по полям кляксами чернил и красных подтёков, напоминавших клубничный джем. Там даже были маленькие клубничные зёрнышки между страниц.

Страницы, когда она начала читать их, были написаны аккуратным почерком Нотта. Они содержали список записей, которые вместе составляли наброшенный хронологический порядок жизни семьи Гонт. Линия за линией генеалогических схем, начинавшихся в четырнадцатом веке, английский раннего Нового времени был почти нечитабельным для её современных глаз. Семья Гонтов пустила свои корни в Ирландии, её ветви были записаны на полулистах, вложенных друг в друга, составляли приложения, в которых перечислялись ответвления рода, и шли по документальному следу, который прервался к середине девятнадцатого века.

Одной из последних записей тысяча восьмисотых годов — и самой детализированной за этот век — был переводной вексель, скопированный из Отдела административной регистрации, сообщающий Министерству об изменении статуса одной ирландской волшебной резиденции. Ранее собственность была зарегистрирована на, как гласил документ, «семью Гонт». Строки мелкого шрифта внизу сообщали, что теперь она исключена из списка, на их имя не зарегистрировано новое жильё, а все административные платежи за эту собственность будут списаны с нового счета. Не было имени нового собственника, только номер хранилища Гринготтс и упоминание имени гоблина, за которым следовала строка символов, написанных на гоббледуке.

— Это вся общедоступная информация, которую я смог достать в кратчайшие сроки, — сказал Нотт, наблюдая, как она просматривает бумаги. — Министерство позволяет отправить запрос совой за списанными и прекратившими существование личными делами — у Гонтов больше нет этой собственности, но они откажут в моём запросе, если я попрошу текущие регистрационные записи дома Малфоев.

— Общедоступная, — Гермиона остановилась, процеживая его слова в поиске их смысла. Она раньше использовала эту фразу, и хотя для случайного слушателя это прозвучало прямо, подтекст был очевиден. — Есть и другая информация, так же?

— Я знал, что ты поймёшь, — утвердительно кивнул Нотт. — Если на Рейвенкло в чём-то и хороши, то это в игре слов.

— Что именно ты ищешь? — спросила Гермиона. Она не собиралась говорить Нотту, что последует его плану, но не было ничего плохого в том, чтобы сначала его выслушать. Она слышала достаточно нелепых планов Тома в прошлом, включая абсурдный о том, чтобы выманить домашнего феникса профессора Дамблдора из кабинета лимонным печеньем, а затем остричь перья с его хвоста для экспериментов в зельеварении. — Это должно быть что-то, что ты думаешь, я смогу найти, а ты нет.

— Информацию на Гонтов. Корвина Гонта, если точнее, — сказал Нотт. — У меня есть копия общей биографии в моей семейной библиотеке, но в Министерстве есть архив с большей информацией, чем дата рождения и смерти, его родословная, родословная его жены и количество сыновей, которых они с ней произвели на свет. Корвин был одним из последних поколений семьи Гонт, посещавших Хогвартс, и после выпускного он был членом Совета попечителей Хогвартса. Закрытый архив Министерства магии должен содержать записи о ходатайствах, которые он подавал в Совет, и о том, какое финансирование Министерство одобрило от его имени.

У меня есть теория, что наследники Слизерина — потомки по линии Гонтов — обязаны знать, где была спрятана Тайная комната. Ты сама сказала, что люди искали её годами и ничего не нашли… Но я думаю, что более вероятно, что люди нашли её — как бы любой современный мастер оберегов не заметил сильные магические искажения вокруг маскировочного щита? Магия, особенно великая магия, оставляет следы! Но никто ничего не сказал, потому что существовал заговор, чтобы скрыть это…

Гермиона закашлялась.

— Прости, — сказала она, прикладывая руку ко рту и помахивая, чтобы он не останавливался. — Продолжай. Я слушаю.

Нотт раздражённо на неё уставился:

— Замок сегодня не тот же замок, что построили основатели тысячу лет назад. Директора прошлого водили волшебных строителей туда-сюда по территории — профессиональных чертёжников, заклинателей и слесарей — чтобы отремонтировать секции и привести их к современным стандартам. Часы в Часовой башне были повешены два века спустя смерти основателей. До этого там висел колокол, чтобы отбивать время. Гигантский планетарий и телескопы в Астрономической башне пришли по частям и были установлены четыре века тому назад. А до этого один студент, который хотел получить высшие оценки по астрономии, принял зелье сверхчувствительности, чтобы улучшить своё зрение перед экзаменом. Он ослеп от плохого отвара, поэтому Совету пришлось что-то сделать, когда начали жаловаться родители.

— Этого не было в «Истории Хогвартса», — заметила Гермиона, сжав губы, пытаясь вспомнить главы, посвящённые строительству замка. Строительство замка продолжалось несколько десятилетий, и деревня Хогсмид выросла вокруг него, давая приют и еду для самых первых студентов, когда Хогвартс был одной центральной башней с Большим залом и исходным скрипторием основателей, а не настоящей школой-интернатом.

Она вспомнила несколько параграфов, в которых говорилось, что раньше на территории Хогвартса была часовня, но она утратила популярность незадолго до Статута, и верующих студентов провожали в ближайшую магловскую деревню, Даффтон, в двадцати милях оттуда, для их воскресных служб. Факультетское приведение Хаффлпаффа, Толстый Монах, когда-то был школьным капелланом в те давние времена, когда это было официальным званием.

Но книга, выпущенная в этом веке, проводила больше времени за описанием изменений, сделанных в прошлом столетии, чем о чём-то более раннем. Самым большим изменением, конечно, была постройка вокзала в Хогсмиде, чтобы принимать «Хогвартс-экспресс». За ней последовали зачарованные кареты и сарай для лодок. Поездка на лодке в замок стала традицией первого курса, а до этого родители приводили своих детей прямо к дорожке у парадных ворот под пристальные взгляды крылатых статуй кабанов.

— Всё сохранено в записях Совета попечителей, говорит отец. Он не член, но его двоюродный дедушка был в прошлом веке, — сказал Нотт. — В то время большой фурор вызвали кухни — студенты писали своим родителям о недостаточном выборе еды, всегда подавалась пшёнка на завтрак, горошек и пудинг на ужин, а на всех пирах — жаркое. Они хотели выпечки, белого хлеба, сладких пирогов, какие у них были дома или какие они могли купить в Хогсмиде. «Пророк» вёл эту историю, всюду летели громовещатели, и Совет в конечном итоге внёс предложение в ежемесячный совет.

Очевидно, — высокомерно продолжал Нотт, задрав нос, — что речь шла о традиционалистах, которые считали, что студенты должны получать то же самое, что и у них было в школе, и модернистах, которые хотели, чтобы Хогвартс соответствовал стандартам других европейских школ — французская годами рекламировала качество своих обеденных меню, они даже подавали домашнее вино для старших студентов. Насколько я знаю, голосование прошло с перевесом, модернисты в Совете победили, и уже на следующей неделе волшебники-слесари заменили старые вертела для жарки на новые печи.

Гермиона считала историю волшебной культуры захватывающим антропологическим исследованием, в то время как Том всегда был к ней равнодушен: ему не было интереса до жизней мёртвых волшебников, если только они не изобрели или не сделали что-то, что он бы мог использовать в собственном обучении магии. Нотт, в свою очередь, уважал историю, и хотя Гермиона считала его почитание волшебных традиций доведено до нездоровой крайности, его научный энтузиазм был неподдельным.

— Значит, — дерзнула Гермиона, — ты хочешь сказать, что Тайная комната спрятана в кухнях Хогвартса?

— Нет, — сказал Нотт резким тоном от нетерпения. — Я говорю, что Совет попечителей хранит записи каждого предложения, вынесенного и прошедшего его членами. Официально они хотят сохранить записи для потомков, но истинная причина в том, чтобы проверить протоколы, если окажется, что член использовал школьный фонд на инвестиции в собственное дело — было бы нечестно для остальных членов, если они не получат своей доли, поэтому они призвали всех к подотчётности. Но это может быть полезно для нас: запись голосов Корвина Гонта в документах Министерства хранится в архивах под защитой Отдела магического образования. Если и есть что-то, что он пытался скрыть во время своей службы в Совете, оно обязано быть там.

— Полагаю, это не худшее место, чтобы начать, — согласилась Гермиона. — Почему ты до сих пор не получил информацию? Я не одобряю вашей сделки с Томом, но ты согласился на неё, и там есть временнóе ограничение. Разумеется, ты не сидел всё это время сложа руки.

— Не так-то просто сбежать из замка и вернуться незамеченным, — нахмурился Нотт. — Тебе это будет проще, чем мне, со значком старосты и репутацией добрячки. Если есть кто-то, перед кем учителя виляют хвостом больше, чем перед Риддлом, то это ты.

— Спасибо, — сказала Гермиона, которая уже почти привыкла к привычке Нотта приправлять свои комплименты неприкрытой критикой. — Но я не могу отделаться от мысли, что ты всё это говоришь только потому, что хочешь от меня чего-то.

— Прикрой меня в день экзамена по аппарации, чтобы я мог сходить в Министерство и обратно до ужина. Это лучшая дата для этого: деканы будут ожидать, что старосты шестого курса сдают экзамены, и не назначат никаких патрулей на этот день, а остальные учителя будут слишком заняты отслеживанием, что никто не умрёт от расщепления.

Гермиона нахмурилась:

— Зачем тебе я, чтобы покрывать тебя? Если ты действительно хочешь собрать информацию, чтобы выполнить свою часть сделки, то Том может сделать это вместо меня. Он староста Слизерина.

— Потому что он захочет пойти со мной, — сказал Нотт, стискивая челюсть. — А я предпочитаю работать в одиночку.

— Ты работаешь со мной!

— Не потому что мне этого хочется, Грейнджер, — огрызнулся Нотт, отмахиваясь от её возмущения, бесстрастно пожав плечами. — И потому что всё лучше, чем Риддл будет дышать мне в шею.

— Это не так уж и плохо, — оборонительно сказала Гермиона — не задумываясь о своих словах. Она не возражала против чувства дыхания Тома на задней стороне своей шеи. Она очень ярко помнила Тома на каникулах, ежистого, когда не принимал свои лекарства, но очень ласкового и тактильного после. Ей понадобилось некоторое время, чтобы к этому привыкнуть, но просыпаться по утрам в интимном объятии его рук не было неприятным опытом.

(Она понимала, почему Том так неравнодушен к этому, и предпочитала, чтобы это не ограничивалось особыми случаями, как дни рождения или Рождество, но неуклюжие оправдания Тома по поводу «удобства» не внушали ей расположения к этой идее).

Нотт, конечно, и понятия не имел об этом, но, похоже, до него дошёл истинный смысл её слов: его глаза расширились, а ответ оборвался громким задыхающимся звуком.

— Тебе же лучше знать, чем мне? — сказал он в итоге, произнеся слова с оттенком раздражения. Нотт прочистил горло и продолжил, на этот раз уже спокойным голосом, — Ну, из нас двоих у меня слишком много достоинства, чтобы позволить Риддлу ласкать меня, когда ему заблагорассудится. Поэтому мне нужен способ покинуть территорию школы в одиночку, чтобы никто — особенно он — не заметил моего отсутствия.

— Я… могла бы притвориться, что поймала тебя после комендантского часа, и дать Хипворт назначить тебе наказание на этот день, — с сомнением предложила Гермиона. — Или я могла бы пойти с тобой. Я никогда раньше не была в Министерстве — я даже не знала, что у них есть архив…

— Нет необходимости, — быстро перебил её Нотт. — Ты не знаешь, куда идти, люди никогда не слышали о твоей фамилии и связях, и ты просто будешь путаться под ногами.

— Я знаю, как найти, что мне нужно в библиотеке, — сказала Гермиона. — И я быстрее пользуюсь картотекой, чем ты.

Нотт не подал виду о принятии её аргумента, беспечно продолжив:

— От тебя будет больше проблем, чем оно того стоит. Ты не знаешь, как найти архивы, а уж тем более как туда зайти и выйти. Ты сама сказала, что никогда там не была раньше…

— Ну, ты можешь показать мне. Уверена, я быстро пойму.

— Я быстрее всё проверну, если мне не придётся тащить тебя за собой.

— Тогда, кажется, ты прекрасно справишься без необходимости в моей помощи, — Гермиона фыркнула и отвернулась. Она закрыла фолиант поверх стопки пергаментов и отпихнула обратно в Нотта.

Она ценила, что Нотт был достаточно прямолинеен, когда чего-то хотел, но когда пытался быть изворотливым, то невероятно выводил из себя — не потому, что скармливал ей ложь, а потому, что умел отвести от себя пристальное внимание с помощью мелких личных оскорблений. Она разрывалась между предположением, что это его искренние мысли, и тем, что он преувеличивает, чтобы раздуть пламя реакционного негодования.

Поняв, что делает Нотт, и осознав, что он, скорее всего, делает это намеренно, Гермиона всё же не смогла подавить в себе мгновенное раздражение, искусственно вызванное или нет. Он хотел, чтобы она возразила на его грубость — в нём было мало такта, но в прошлом она замечала, что побольше этого. Он хотел, чтобы она согласилась с его планом — заинтриговать ее информацией, которой он размахивал у нее под носом, — и отказалась от возможности провести время с ним лично, дав ей понять, какого низкого уровня антагонизма она может ожидать, если попытается сопровождать его в тайном путешествии вне территории школы.

Это было грубо и напомнило ей о нескладных привычках маленьких мальчиков на детской площадке, когда они думали, что их одноклассницы-девочки были красивыми. У них не было другого способа выразить восхищение, кроме как отпустить замечание их внешности или особенностям в презрительной манере. Гермиона, однако, отказывалась принимать во внимание, что Нотт ею восхищался: за год, который она его знала, она слышала мелочные намёки множество раз и сформировала твёрдое убеждение, что в его словах не было никакой влюблённой неловкости, а лишь его собственная невоспитанная натура. Он не считал её достойной леди, а, следовательно, у него не было причин вести себя как достойный джентльмен.

(Одной из вещей, которые ей нравились в Томе Риддле после их первой встречи, было то, что он никогда не делал замечаний о её внешности. Когда он спорил с ней, пытаясь парировать её аргументы, он отвечал на них аргументированно, не прибегая к дискредитации её как личности. Он не пытался быть добрым, особенно когда думал, что её идеология была слишком мягкой, чтобы быть применимой в реальном мире, но, по крайней мере, он понимал, как работает правильная риторика).

«Ну что ж, — подумала она. — Пусть Нотт попытается построить планы в обход меня сколько хочет. Это не значит, что мне надо им следовать».

Она всё ещё была в бешенстве от плана Нотта вскрыть Тайную комнату и втянуть в это Тома, заманив его на его собственную жадность. Благодаря этому ей стали известны причины, по которым Нотт так заинтересовался родословной Морфина Гонта, а также, как много информации он держал при себе. Всё это время она осознавала, что не делилась с Ноттом всей глубиной своих знаний… Но это было совсем другим делом.