Глава 40. Солидарность

1944

Если и была какая-то выгода от Тайной комнаты, то в том, что перспектива стать старостой школы в этом году стала гораздо менее пугающей.

Прибыв на вокзал Кингс-Кросс за пять часов до отбытия, у Гермионы было достаточно времени, чтобы отрепетировать свою вступительную речь — традиция, которая помогала старостам школы ввести в непривычные обязанности старост пятого года и одновременно напомнить старостам шестого года всё, что они забыли за лето. Задача облегчилась тем, что Том сидел рядом с ней, положив подбородок ей на плечо, читая её карточки с речью и поднимая брови всякий раз, когда он разбирал особенно сложное предложение.

— Ты слишком авторитарна здесь, — сказал Том, показывая на строку на кусочке бумаги. И здесь. Здесь тоже. Ты говоришь «вы обязаны делать то» или «студентам стоит делать это», в то время как люди более склонны к сотрудничеству, если ты дашь почувствовать им себя частью коллектива. «Мы должны» в этом случае сработает лучше или «мы хотим». Да, ты назначаешь им работу, и у них нет возможности отказаться, но суть речи такого рода в сохранении иллюзии солидарности. Ты хочешь побудить их, представить им идею членства в элитной группе — не испугать их годовым списком заданий и рабской работой.

— Как новые старосты будут знать, что делать, если мы не скажем им? — спросила Гермиона, делая заметки с обратной стороны карточек.

В большинстве случаев Гермиона не решалась следовать советам Тома. Однако касаемо риторики было бы небрежно с её стороны забыть, что Том по ремеслу был журналистом. То, что однажды было его работой на лето, теперь превратилось в официальную профессию, признанную не только издателями, которые покупали его статьи по странице, но и десятками преданных читателей, которые считали его куратором уточнённого образа жизни волшебников. Во время каникул Гермиона своими глазами видела объём почты, который Тому переводят из его абонентского ящика в Лондоне, включая письмо-другое от мадам Леоноры Гардинер, секретарши из атриума Министерства. В этой переписке Гермиона была поражена, увидев, что существуют люди, которые не могут сформировать собственное мнение без одобрения и руководства другого. И Том, столь же мудрый, сколь и великодушный, с радостью предложил свои услуги, диктуя им жизненные решения.

Гермиона бы не позволила Тому диктовать её жизнь, но на этой площадке его опыт следовало принять во внимание.

— Старосты седьмого года покажут им, — заверил её Том. — Они будут расстроены, что им не досталось значков старост школы, но если мы передадим им некоторые полномочия, это залечит их раны.

— Могу я тогда увидеть твою речь? — сказала Гермиона, зачёркивая строку, которую Том счёл излишней.

— Я не записал её, — сказал Том. — Мне не нужны карточки с подсказками.

— Как ты тогда собираешься выступать?

— О, я справлюсь, — Том постучал себе по виску. — Моя речь здесь.

И действительно, когда «Хогвартс-экспресс» начал свой путь в Шотландию, его отсутствие заметок никак не помешало Тому в речи старосты школы. Том подождал, пока Гермиона закончит отрепетированную речь, прежде чем подняться со своего места и начать свою, выбрав совершенно другой подход. Он обошёлся без формальности и обратился к каждому из старост как к личностям. Он разбрасывался частичками похвалы направо и налево, поздравляя шестикурсников с их С.О.В., слизеринцев с выигрышем Кубка школы в прошлом году и гриффиндорцев с их отличными — пусть и бесполезными — усилиями на поле для квиддича.

Ничего из того, что он сказал, не было неправдой («хорошо справились» с экзаменом могло значить множество вещей), но то, как он пристально смотрел людям в глаза, быстро кивал головой или слегка похлопывал по плечу в зависимости от того, кем они были или какие достижения заработали в прошлом году, казалось Гермионе несколько просчитанным, а то и вовсе неискренним. Она не думала, что Тома заботили люди, чьи имена и достижения никогда не озвучивались им, когда он больше не был в их присутствии. Но она думала, что Тома заботило построение отношений, которые могут однажды стать важными. Даже если он видел ценность Гермионы помимо её полезности или практичности, их одноклассники не заслужили достаточно его уважения, чтобы рекомендовать их для чего-либо, кроме корыстного интереса.

За последние несколько часов каждый раз, когда Том покидал купе, его останавливали, чтобы поздравить с его новым значком. Он был подвергнут тяжёлым испытаниям, когда пытался покинуть туалеты, тележку со сладостями или купе, занятое семикурсниками-слизеринцами, но Том, похоже, не возражал против неудобств. По правде, он сиял от восхищения других людей, ликовал от их зависти и упивался их желчью. Последнее было самой редкой реакцией, которую Гермиона видела среди их однокурсников, но она была очевидной среди более амбициозных старост Слизерина седьмого курса, которые считали, что они лучше подходят для старост школы, чем Том Риддл и Гермиона Грейнджер.

Но решение Тома помогло успокоить их гордость, несмотря на сомнения Гермионы об этом. Разве передача своих обязанностей другим не удешевляла их должность?

— Нонсенс, — говорил Том, обсуждая её сомнения. — Это называется «делегирование», и все великие лидеры делают это, если не хотят тратить каждый час каждого дня, пересчитывая полупенсы и фартинги. У нас, лидеров, есть более важные вещи, чем занять наше время.

— «Наше» время, — сказала Гермиона, чей голос поднялся в недоумении. — Ты используешь свою ораторскую технику на мне?

Том с нежностью улыбнулся ей:

— Это то, что делают лидеры. И это то, что возвышает тебя, Гермиона, до лидерства. Ты узнаёшь это, когда это используется: обычные люди — нет. По правде, они довольно туповаты, но это лишь позволяет с меньшими усилиями склонить их в нужную сторону, — он засмеялся и добавил. — Вообще, они думают, что они удостоены большой чести делать за меня мою работу.

— Но это честь, — парировала Гермиона. Она показала на значок, прикреплённый к её мантии. — И традиция Хогвартса!

— Полагаю, я поторопился, — сказал Том, покачивая головой. — Но не волнуйся — нам предстоит поработать с тобой над этим, тебе и мне.

Когда поезд подъехал к станции Хогсмида, ей с Томом дали задание собрать студентов и проводить их к каретам. Затем, когда они добрались до Хогвартса, пришло время распределения, пира и объявлений директора Диппета после ужина. Они включали в себя обновлённый список запретных тем для шуток и конфискацию на месте приспособлений для списывания, даты для отбора в команды по квиддичу и изменения в профессорском составе. И, к удивлению Гермионы, введение в новые правила техники безопасности: авроры будут сопровождать их во время поездок в Хогсмид, и студенты обязаны следовать всем их инструкциям, как от любого профессора или старосты.

За столом Слизерина, в дальнем конце Большого зала, она увидела тихий и пылкий разговор Тома с Трэверсом. Трэверс наклонился что-то прошептать Тому на ухо, затем Том взглянул вверх на преподавательсткий стол, потом помахал Ориону Блэку, чтобы тот подошёл с места, где сидел с шестикурсниками. За столом Рейвенкло никому, казалось, не было ни до чего дела, кроме спецификаций разрешённых перьев: самопишущие и самозаправляющиеся перья, оказывается, были ещё разрешены, но копировальные перья запретили, и никакие перья или чернила с магическими свойствами не допускались к официальным экзаменам. (Кто-то постарался написать на руках исчезающими чернилами шпаргалки к прошлогодним С.О.В., и в этом году инспекторы Управления магических экзаменов будут проверять у всех руки).

Оставшаяся часть вечера была обычной. Гермиона распределила рейвенкловцев на группы по годам, отправив старост пятого курса отвести первокурсников наверх, потому что если весь факультет пойдёт в Общую гостиную одновременно, неминуемо образуется длинная очередь людей в ожидании своей загадки для входа. За другими столами старосты Гриффиндора и Слизерина передали пароли для этой недели, а хаффлпаффцы распределились по группам наставничества, на одного старшеклассника приходилось три первокурсника. Том, сидя во главе своего стола с остальными семикурсниками-слизеринцами, выглядел так, будто уже устал от своих обязанностей: он вяло ковырял тарелку мармелада из айвы на крекерах. По другую сторону от него Гермиона заметила, как два его соседа по спальне наполняли свои кубки тыквенного сока чем-то из своих серебряных фляг, пряча их из зоны видимости учителей.

Когда их глаза встретились, Том приподнял бровь и махнул головой в сторону дверей.

Гермиона покачала головой, отодвинула рукав мантии и постучала по запястью. Она не думала, что волшебники поймут, что это значит, потому что большинство — те, кто уже отметил свои семнадцатые дни рождения — носили карманные часы вместо того, чтобы прикреплять циферблаты к своим запястьям. Во время каникул Том носил свои наручные часы, которые ему подарила миссис Риддл, из удобства и чтобы убедиться, что Нотт удалялся с их территории ровно в семь вечера. Чуть дольше, и Нотт бы заработал приглашение на ужин в полвосьмого, чего Том изо всех сил старался избегать. Том не носил свои часы в Хогвартсе, но он понял её знак, потому что он нагнул голову вперёд и постучал пальцами по столу.

«Раз, два, три, четыре, — считала Гермиона. — Всего двенадцать ударов».

Нотт, сидевший напротив Тома, повернул свою голову назад, чтобы посмотреть на реакцию Гермионы. Должно быть, Том отругал его за это, потому что он слишком быстро повернулся обратно, ссутулив плечи.

Таким образом прошёл вечер в секретных сообщениях, переданных через переполненные комнаты, в осторожных взглядах, перемещающихся между дверью и преподавательским столом, пока не наступило время разойтись всем факультетам Хогварста. Когда Гермиона наконец дошла до своей спальни, было около десяти, и она была благодарна увидеть, что её сундук принесли с поезда и положили возле её кровати. Трясущимися руками она покопалась в содержимом и нашла свой набор зелий, подготовленных для экспедиции. Стеклянные бутылочки были целы, проложенные несколькими связками чистых бинтов, завёрнутых в бумагу.

В без пятнадцати полночь Гермиона наложила на себя Дезиллюминационное заклинание, затем выскользнула из кровати, полностью одетая в магловское пальто, которое она носила этим утром, и пару зимних ботинок. Нотт выдвинул теорию, что Комната находится под озером, поэтому там на дне должно быть холодно. Это было гораздо более разумным выбором, чем форменные туфли на мягкой подошве, сделанные из лакированной кожи с открытым верхом и ремешком над сводом.

Её соседки по спальне зашторили свои балдахины, и, подождав у двери секунд двадцать, она не увидела никакой ряби на занавесках и не услышала никаких скрипов пружин матраса. Общая гостиная Рейвенкло была такой же тихой. На одном из ближайших к камину кресел свернулась клубочком кошка, на читальном столике стояло несколько пустых бутылок сливочного пива и всюду валялось несколько мятых газетных страниц, испещрённых игрой в крестики-нолики, но все студенты поднялись в свои комнаты. (Это было несколько необычно для Рейвенкло: Гермиона вспоминала, что в мае и июне прошлого года студенты использовали Общую гостиную, чтобы учиться во все часы вечера и раннего утра. Но сегодняшняя тройная комбинация позднего ужина, тяжёлой еды и слишком раннего времени для паники перед экзаменами, должно быть, представила неопровержимый аргумент в пользу важности полноценного отдыха).

Без групп студентов, мантий и галстуков, летающих повсюду, торопящихся дойти до урока без потери очков или наказания, коридоры казались зловеще тихими. Факелы в бра потускнели вместо своего обычного весёлого жёлтого пламени, портреты дремали в рамах, временами бормоча пару слов во сне. Гермиона задержала дыхание, проходя мимо нескольких доспехов, перебегая от тени до тени между мерцающих кругов света факелов. Вниз на лестничный пролёт, пауза на площадке в ожидании соединения двух лестниц, приводящих её от входа в башню Рейвенкло вниз на несколько этажей к крылу библиотеки.

Она открыла дверь в туалет для девочек и увидела тёмную комнату с отблеском серебряного лунного света, падающего на плитку, разбитого на ромбы свинцовой оконной рамой. Перед окном стояли силуэты Тома и Нотта, которые, должно быть, прибыли до неё. Они стояли перед раковинами, яростно перешёптываясь.

— Я рулевой, поэтому я должен заведовать ковром, — сказал Том, потягиваясь к чему-то в руках Нотта. — А у тебя уже и так заняты руки.

Нотт отстранился, прошипев:

— Это принадлежит моей семье. Исключено, что я отдам его!

— Я верну его, верь мне, — сказал Том.

— Не в этом ли дело? — фыркнул Нотт. — Я тебе не верю.

— Ты разве не доверяешь, что я позабочусь о нём? — спросил Том. — Это ценный магический артефакт, конечно, я сохраню его в хорошем состоянии. Ты видел мою зачарованную коробку для еды — она была у меня со второго курса и всё ещё работает как новенькая.

— Ты заботишься только о вещах, принадлежащих тебе, — сказал Нотт. — Не представляю, что ты потратишь и одного бронзового кната на новый «Чистомёт» Лестрейнджа, неважно, насколько он первоклассный.

— Это нечестное су… — остановился Том и поднял взгляд на дверь. — Гермиона? Это ты?

Дезиллюминационное заклинание сошло с тела Гермионы взмахом её палочки. Она пересекла ванную, осторожно подбирая свой путь в темноте, не рискуя зажечь свою палочку на случай, если её видно из коридора снаружи. За годы проживания в Хогвартсе она знала, что общие пространства замка, которым не хватало ковров и каминов жилых помещений, всегда продувались сквозняком. Двери каждого класса были огромными потёртыми конструкциями, скреплёнными тяжёлыми железными решётками, древнее дерево с годами сморщилось в их рамах, а не прилегало вплотную к стене.

(На зельеварении они с Томом научились избегать ближайшей к двери рабочей станции. Постоянные сквозняки из коридора мешали котлу равномерно нагреваться, что означало, что им надо было отклоняться от инструкций учебника для компенсации, требуя больше помешиваний или лишнюю минуту кипячения. Она ненавидела это так же, как это веселило Тома, считавшего инструкции учебника «опциональными»).

— Вы рано, — заметила Гермиона. — У вас были проблемы с соседями по спальне?

— Я сказал им, что ухожу. Они не спросили, почему, — ответил Том. Он посмотрел на раковины. — Готова?

— Нет, — сказала Гермиона. — Но сегодня пятница, и у нас нет уроков до понедельника, поэтому не будет лучшей возможности, чем сегодня, увидеть, что там внизу, — перед тем как продолжить, она заколебалась на мгновение. — И уже пора бы тебе отменить присягу. Это коллективный труд, и мне не нравится идея, что кто-то здесь находится под принуждением, не когда мы можем рисковать своими жизнями.

— Если всё пройдёт хорошо, я откажусь от присяги, — с неохотой сказал Том. — Полагаю, ты права, Гермиона. Если ты возле меня, то ты выбрала это. А если нет… — он встретился взглядом с Ноттом, — …то так тому и быть. Но я не потерплю малодушия. И тем более не вознагражу его.

— Как будто у настоящего труса хватило бы наглости признать это, — пробормотал Нотт. — Ну, тогда давай, Риддл. Мы все умираем от предвкушения.

Когда колокола на часовой башне начали отбивать полночь, Том наклонился к сломанному крану и произнёс пароль. Тихий скрежет камня, движущегося по камню, затих с последним раскатом, а затем, как и в то утро в конце июня, перед ними открылась дыра в середине дренажных решёток. В темноте это была чёрная пустота посреди пола, бездонный колодец, в который можно было упасть и продолжать бесконечно падать. Гермиона сглотнула, крепче сжав пальцами палочку. Она не думала, что она могла выглядеть хуже, чем это было днём, покрытая по бокам слизью толстых зелёных нитей водорослей.

Они подняли ввысь ковёр, в последнюю минуту поправив свои вещи — Гермиона убедилась, что её зелья не подвинутся в сумке, а Нотт наложил Амортизирующие чары на банку, в которой находилась его Рука славы. Прижавшись друг к другу как можно плотнее, они всё равно еле-еле протиснулись в вертикальный тоннель. Гермиона, зажёгши свет на своей палочке и подняв её над собой, увидела, что его диаметр был едва ли шире краёв ковра, и Том взял на себя труд управления так, чтобы кисточки не тёрлись о влажные зелёные стены.

«Не больше четырёх с половиной футов в ширину», — прикинула она. Если монстр был драконом или Цербером, и если Салазар Слизерин рассчитывал, что он сможет выйти из Комнаты, то он должен быть очень маленьким.

Ковёр плыл вниз, вниз, вниз во мрак.

Чем дальше они опускались, тем ниже казалась температура, пока они не начали видеть облака пара вокруг своих ртов и носов. Воздух становился влажным и обретал странный глиняный запах, аромат чего-то органического и разлагающегося, и под ним был слабый запах чего-то ещё, кислый и жгучий, напоминая Гермионе банку глаз угрей, которая испортилась из-за какого-то беспечного студента, который использовал её и поставил обратно в шкаф с ингредиентами, не закрыв должным образом крышку. Гнилая рыба, разлагающаяся в испорченном бульоне, вот какой это был запах, и Гермиона гадала, стоит ли вызвать заклинание пузыря головного пузыря. Ей всё ещё нужна была её палочка для света или самозащиты…

Без предупреждения дно ковра шлёпнулось о твёрдую поверхность, и Гермиона почувствовала, а не услышала «хрусть» под своими согнутыми ногами. Держась лишь одной рукой за ковёр — второй она держала свою палочку поднятой, — она потеряла равновесие, выпав вперёд.

Пара рук сжалась вокруг неё сзади, и твёрдое тепло груди Тома прижалось к её спине.

— Кажется, мы достигли дна, — выдохнул Том, доставая свою палочку и оттолкнувшись, чтобы встать. Он пробормотал Люмос, и кончик его палочки засиял ярким белым, сначала ослепив их, затем дав Гермионе мельком увидеть чёрную шахту, поднимающуюся вверх, вверх, вверх над их головами, и ещё один чёрный тоннель перед ними, конца которому не было видно. Том приглушил свою палочку от белого до дьявольского красного, прежде чем остановиться на цвете где-то посередине, тускло-розовом, который излучал освещение, но всё же позволял им видеть в темноте.

Нотт взобрался на свои ноги, согнав Гермиону с ковра, затем отряхнул его, свернул в рулон и засунул в свою наплечную сумку:

— Там что-то на полу…

Он нагнулся, поправив угол своей Руки славы.

— Что это? — спросила Гермиона, которая ничего не видела. Рука только давала свет своему владельцу, что делало её полезным инструментом для преступников, но неудобным для всех остальных.

— Кости, — объявил Нотт, пиная что-то в их сторону носком ботинка. Оно загремело в темноте. — Грызун. Крыса или полёвка, — наступил момент тишины, снова пинок, сухой грохот предметов, соскальзывающих друг по другу на чумазом полу, затем Нотт продолжил. — Выдра, судя по зубам. И… Хах, интересно. О-о-очень интересно.

— Мы здесь не для того, чтобы играть в игры, — рявкнул Том, опуская свою палочку, чтобы подсветить пол. Нотт был прав: он был замусорен костями и заодно другими неузнаваемыми обломками, но в глазах Гермионы они выглядели как осколки разбитой фарфоровой посуды, и не было ничего, что она могла бы назвать частями человеческого скелета. — Что это такое?

— Сначала я подумал, что это рыба. Форма позвоночного столба и уплощённых рёберных выступов узнаваемы безошибочно. Но нет ни одной рыбы с таким строением таза, — Нотт замолчал, оставив их в напряжении.

— Ну? — подтолкнула Гермиона.

— Что бы это ни было здесь внизу, — сказал Нотт, — оно убило русалку.

Тишину оттеняло медленное и размеренное «кап, кап, кап» воды, падающей вдалеке.

Том прочистил горло и сказал:

— Гриндилоу мог убить русалку.

— По воле случая, но не намеренно, — сказал Нотт. — И любой гриндилоу, которому бы это удалось, был бы незамедлительно затравлен остальной деревней русалок, как в любой деревне волшебников бы расправились с волком, укусившим ребёнка.

— Если мы и можем что-то подтвердить из этого, — сказала Гермиона, — то это твоё предположение о том, что комната находится под озером. Мы нашли русалку здесь, значит, возможно, есть и второй вход, который соединён с озером. Она должна быть очень хитро построена, ведь мы примерно в полумиле под землёй, и тут нет ни одного признака протечки или затопления. — Она указала на одну из стен, что закруглялась над её головой высокой аркой, создавая тоннель идеальных цилиндрических пропорций. — Если бы вода проходила здесь на постоянной основе, на стенах были бы отметки прилива и отлива. Линии осадка или запёкшейся грязи, потому что очевидно, что это место никогда не чистилось. Но их нет.

— Это хорошие новости, — заметил Нотт. — Из всех способов умереть здесь, утопление не один из них.

— Только некомпетентный волшебник позволит себе утонуть, — презрительно сказал Том.

— А слишком самоуверенный волшебник только подвергает себя разочарованию, — парировал Нотт. — Если здесь внезапно начнётся наводнение, и ты уронишь палочку, у тебя будет столько же шансов выжить, как и у магла.

— Даже если ты удержишь палочку, тебе всё равно придётся накладывать заклинания невербально, знаешь ли, — добавила Гермиона. — Не так-то просто визуализировать назначение, когда над твоей головой вода. Это при условии, что антиаппарационный барьер Хогвартса не простирается так глубоко.

— Уровень сложности никогда раньше меня не останавливал, — упрямо сказал Том.

— Так же, как и здравый смысл, понятно, — фыркнул Нотт. — Давайте продолжим путь — этот тоннель должен куда-то вести.

— Да было бы тебе известно, я очень здравомыслящий, Нотт, — сказал Том. — Настолько, что ты будешь идти впереди.

С несколькими тычками палочкой Тома Нотта убедили вести дорогу вдоль отдающего эхом тоннеля, он ругался и что-то бормотал под нос каждый раз, когда спотыкался о шаткую насыпь костей или склизкий кусок водорослей. Со стороны Тома это не было милосердным поступком — выбирать идущего первым вместо того, чтобы позволить кому-то добровольно вызваться, но Гермионе пришлось признать, хотя и очень неохотно, что ей нравилось идти сзади. Вместо того чтобы явно нетерпеливый Том Риддл подталкивал её и гнал вперёд, она могла с расстановкой изучать архитектуру тоннеля. Он был построен из гладкого вырезанного камня без стыков, это отличалось, но было не менее эффективно, чем обычная оцинкованная труба, кирпичи и цементный раствор современных магловских канализационных систем. И всё это было построено столетия назад!

Нотт спотыкался по нисходящему тоннелю, тропа извивалась и изгибалась. Время от времени им приходилось пересекать провалы в полу, в которых собралась заиленная лужа. Том наложил на одну Инсендио, но это заполнило тоннель вонючим туманом, который преградил видимость и слух, поэтому с тех пор Гермиона вызывала Гласиус. Это не особенно помогало с устойчивостью, но, по крайней мере, они могли скользить поверх замёрзшей грязи, а не утопать в ней по щиколотку.

Ещё через несколько минут ходьбы тоннель начал выравниваться, и пол становился суше и более замусоренным. Где раньше под их ногами были слои липкой грязи и известковый осадок, теперь там были куски костей, разнокалиберная галька и бледные хлопья чего-то, напоминавшего асбест. Нотт, прижавший свою Руку славы согнутой рукой, наклонился, чтобы изучить хлопья. Он поднял одну штучку и провёл по ней большим пальцем, переворачивая снова и снова в своих пальцах. Затем он положил её в карман брюк и выпрямился.

— Мы почти на месте, — сказал Нотт. — Я чувствую это.

И за следующим поворотом их ждал большой приз: зеленоватая куча чего-то, напоминающего развёрнутый рулон ткани или ковёр, бесформенный и измятый, как волшебная палатка в подвале её родителей, до того, как мистер Пацек помог им её установить. Её поверхность была испещрена повторяющимся узором наслоенных овалов, более гладких и плоских, чем угловатые ромбовидные гребни драконьей чешуи.

Нотт подобрался к ней, сгрёб рукой огромный ком и прокричал:

— Я говорил вам, что это змея! Посмотрите на это! Её длина должна быть не менее двадцати — нет, более тридцати футов! Зверь такого размера — ты знаешь, насколько это большая редкость?

Том был менее воодушевлён, он взял пригоршню сброшенной змеиной кожи и всмотрелся в неё, поднимая её вес:

— Возможно, кто-то захочет это купить…

— Я бы купил! — сказал Нотт. Он прокашлялся и продолжил. — Ах, за достойную цену, разумеется. Просто из любопытства, так сказать. У этой кожи нет никаких качеств, которые нельзя было бы воспроизвести с помощью драконьей шкуры.

— Хм-м, — ответил Том, отбрасывая часть кожи. Он постучал палочкой по своему бедру. — Если кожа здесь, тогда где чудовище? Мы должны продолжать путь: тоннель двигается дальше.