87. Раскаяние

Когда Северус проснулся во второй раз, стало ясно, что им с Гермионой требовалось куда больше сна, чем обычно. Он не мог сказать, сколько именно прошло времени, но знал, что с момента их близости прошло уже больше часа. В темноте он ухмыльнулся. С каждым разом он видел, как отступают её сомнения и заживают раны, нанесённые прошлыми травмами. Одно дело — наблюдать, как она уверенно держится в зале суда, демонстрируя силу, которую он в ней знал. Совсем другое — видеть её уязвимой, доверяющей ему наедине, преодолевающей страх и трепет, связанные с близостью. Северус не принял бы никаких её возражений насчёт отсутствия прогресса — да она вряд ли бы и стала спорить.

Потянувшись, он вспомнил, что ни у кого из них не было сил одеться после той «попытки». Тёплое обнажённое тело Гермионы прижималось к нему спиной, так что, повернувшись, он видел лишь распущенные волосы. Их аромат пропитал его подушку, и он даже чувствовал его вкус во рту — возможно, вдохнул во сне.

Но это ничуть не портило того, как хорошо было лежать с ней. Его рука скользнула по её коже от плеча до бедра. Если бы не духота, он притянул бы её крепче, обнял и не отпускал, пока она не проснётся или пока его собственное тело не потребовало бы иного. Вместо этого он наклонился и поцеловал её в плечо, пока она спала. Он мог бы восхищаться ею и дальше — мягкая ночная темнота располагала к сентиментальности, — но тело напомнило о других неотложных нуждах.

Северус осторожно отодвинулся и поднялся с кровати. Мышцы ныли от долгого лежания, колени протестовали, а одно из них хрустнуло так громко, что он испугался разбудить её. Усталость после сна, смешанная со страстью, дала телу повод для бунта.

К счастью, Гермиона спала крепко и даже не шевельнулась. Он не стал бы будить её без причины — последний день выдался для неё непростым, и отдых был необходим. Северус наложил на неё охлаждающие чары для комфорта, затем натянул простыню с изножья кровати и повторил чары на ткани, чтобы продлить её сон в эту тёплую июльскую ночь.

Его глаза уже привыкли к темноте, когда он двинулся к двери. Тут он понял, что проспали они куда дольше, чем предполагал. Комната погрузилась в полный мрак — луна зашла, и сквозь щель в шторах не пробивалось ни лучика. В доме царила непроглядная темнота.

Но это не имело значения. Северус знал каждый уголок этого дома вслепую. Не раз приходилось ему бесшумно перемещаться впотьмах.

Он закрыл за собой дверь спальни и двинулся по тёмному коридору к ванной. Справившись с утренними нуждами и отогнав угрозу бунта со стороны мочевого пузыря, он наконец смог ясно мыслить. Первым делом — душ. Даже если вода была лишь чуть теплее комнатной температуры, она помогла расслабить мышцы и смыть то, что не удалось чарам Гермионы.

Мне действительно нужно как следует поработать с этим домом, если мы собираемся проводить здесь лето, размышлял Северус, смывая пену с волос.

Этот проект он откладывал годами — каждое лето находилось что-то поважнее. Сон давно перестал быть для него привычным делом: три десятилетия бессонницы, вызванной постоянной бдительностью, не прошли даром. Жара редко мешала ему спать, но теперь всё изменилось. Хотя сам он мог терпеть дискомфорт, заставлять Гермиону страдать без необходимости ему не хотелось.

Вытеревшись, он молча призвал одежду — не желая будить Гермиону скрипом ящиков и шумом в темноте. Заклинание «Темпус» показало половину четвёртого утра. По его подсчётам, он проспал почти двенадцать часов с единственным перерывом на их близость. Не мог припомнить, когда последний раз спал так долго без помощи зелий.

Размяв шею, затёкшую от неудобной позы, Северус надел брюки и спустился вниз.

Тишину нарушил сердитый звук:

— Мяу!

Вздохнув, Северус взглянул на взъерошенного полуниззла. Тот явно жаловался на пропущенный ужин. Взмахнув палочкой, он зажёг свет над плитой и заметил, как недовольный кот поднялся с места у пустой миски.

— Избалованное создание, — констатировал Северус, когда Живоглот подошёл и ткнулся головой в его ногу.

Приподняв бровь, он посмотрел на кота сверху вниз:

— Плохие манеры не заставят меня накормить тебя быстрее. Если будешь продолжать, возможно, останешься без еды до завтрака.

Кот, словно поняв угрозу, неторопливо вернулся к миске и уселся перед ней, помахивая хвостом. Его золотистые глаза, светящиеся пониманием, превышающим обычный кошачий интеллект, уставились на Северуса. Раздался сдержанный ответ:

— Мрроу.

— Вот так лучше. У тебя есть манеры — используй их, — Северус открыл холодильник и достал еду для кота.

С тех пор как он поселился здесь, ему удалось убедить Гермиону кормить питомца настоящей едой вместо безвкусных гранул, которые к тому же ужасно пахли. Как-то так вышло, что после этого разговора кормить Живоглота стал именно он — отчасти потому, что Гермиона просыпалась позже, а Северус не выносил, когда на него смотрят жалостливым взглядом во время утреннего кофе.

Взмахом палочки он разогрел курицу до нужной температуры — Живоглот тоже не любил холодную еду. Присев, Северус поставил миску, стараясь не закатывать глаза. Он не понимал, как именно, но этот кот перехитрил его — и, кажется, знал об этом. Лишь привязанность к Гермионе и, возможно, толика снисхождения к кошачьей натуре удерживали его от того, чтобы вернуть питомца на безвкусный корм.

Кот, как только миска наполнилась, принялся обвиваться вокруг ног Северуса, громко мурлыча — видимо, в знак благодарности.

— Не стоит благодарности. Я не собирался оставлять тебя голодным на всю ночь, — ответил Северус, убирая контейнер обратно в холодильник.

В ответ раздалось лишь чавканье — что уже было своеобразным признанием. Пока питомец был занят едой, Северус принялся готовить завтрак себе.

Он наполнил чайник свежей водой — Гермиона зачаровала краны для очистки, что заметно улучшило вкус кофе и чая. Пока вода нагревалась, он подготовил френч-пресс, насыпав туда молотые зёрна. Гермиона как-то спросила, почему он не пользуется капельной кофеваркой или волшебным аналогом. Он старался объяснить, что это не то же самое: кофе из пресса получался ароматнее, да и сам процесс доставлял ему удовольствие. Так он мог контролировать каждый этап, добиваясь идеального результата каждый раз — чего не гарантировали магические приспособления.

Когда горячая вода залила кофейную гущу, кухню наполнил насыщенный аромат. Пока кофе настаивался, Северус задумался о еде. Было слишком поздно для ужина, но рано для завтрака. Он обещал приготовить что-то для Гермионы, когда она проснётся, но для себя решил не усложнять — ограничился тостом с джемом.

Расставив всё на столе, он присел. Ещё рано для «Ежедневного пророка», который выписывала Гермиона, но он обычно просматривал новости первым. Тишина сначала была приятна — передышка после хаоса последних дней, время для размышлений. Но постепенно спокойствие стало тяготить. Тишина предрассветного часа, когда большинство существ ещё спят, обнажила то, что он старался подавить ради здравомыслия и её безопасности.

Но теперь Гермиона была в безопасности. Суд позади, мучитель больше ей не угрожает.

Уизли… Этот человек всегда был призраком из прошлого, скелетом в шкафу. Теперь она свободна от него физически — ментальное освобождение потребует времени, но придёт.

Однако не это заставляло Северуса нервно постукивать ногой по полу.

Нет, это был ком вины. Чувство, зародившееся ещё в начале их отношений и обострившееся после её признаний о связи с этим ничтожеством.

Не сами признания дали вине новую силу, а то, что они заставили Северуса осознать — и признать — то, что он отрицал. Туман войны, окружавший всю историю с Уизли и её побег, позволял ему отстраняться от правды. Правды о том, что он позволил себе уснуть, как дракон, которого будить не следовало. Теперь туман рассеялся, как и физическое присутствие Рона Уизли, и не осталось ничего, что могло бы скрыть то, что Северус пытался игнорировать — или обманывал себя, веря, что это неправда.

Но это была правда, подкреплённая воспоминаниями о её страданиях.

Гермиона никогда не должна была проходить через то, что вынесла с Уизли. И в конечном счёте, это была целиком вина Северуса. Он не мог отрицать этого, не приуменьшая её боли. Он знал, что виноват, и никакие доводы разума не могли изгнать эту мысль.

Если бы он не прогнал её тогда, она не бросилась бы обратно в объятия мужчины, с которым явно не хотела быть. Северус вспомнил: хотя между ними не было явных обещаний во время его пребывания в больничном крыле, Гермиона сказала Рону «нет», когда тот впервые предложил ей руку.

Северус провёл рукой по лицу, не готовый иметь дело с этими мыслями. Он ожидал, что рано или поздно придётся с этим столкнуться, но не думал, что это случится на следующий день после её освобождения.

Гермиона согласилась выйти за Рональда лишь во второй раз только потому, что Северус сказал ей: Уизли — единственный мужчина, который сможет полюбить её. Эти слова сорвались с его губ, и их уже нельзя было забрать обратно. Теперь вместо осуждения и вопросов со стороны Гермионы ему пришлось столкнуться с куда более тяжёлым испытанием — с самим собой.

Северус закрыл глаза в попытке успокоить разум и сосредоточиться на настоящем. Он должен был ликовать: спустя более десяти лет, не считая тех дерзких побегов, ему больше не придётся беспокоиться, что Рональд Уизли найдёт её или причинит боль. Сам факт, что суд закончился досрочно, избавив её от очередного мучительного процесса, должен был стать поводом для радости. Но вместо этого его мысли обратились к тому, что лишь испортило настроение.

Тяжёлая предрассветная тишина сгущалась, а Северус кипел от самоосуждения и ярости из-за того, что женщина, которую он любил, вообще оказалась в такой ситуации. Он поднёс к губам дымящуюся чашку, надеясь, что кофеин отвлечёт его от мрачных раздумий.

Увы, горячий кофе не смог перебить горечь прошлого.

Если бы всё было иначе… Если бы я не прогнал её тогда… Как изменился бы вчерашний день? Нет, целое последнее десятилетие? Если бы я не позволил загнать себя в угол, Гермиона никогда не узнала бы такого страха и боли… Мы могли бы быть счастливы раньше, жить в безопасности…

Они могли бы построить жизнь вместе — спокойную, безопасную, — и узнать, что они родственные души, естественным путём, без вмешательства вампиров.

Северус никогда не любил зацикливаться на «если бы» — это ни к чему не вело. Но в тихом полумраке кухни, освещённой лишь лампой над плитой, было трудно удержаться.

Именно отсутствие груза судебного процесса выпустило на волю этих внутренних демонов, и теперь Северус понимал, как много места они занимали в его сознании. Постоянная угроза сохранялась, и он был готов противостоять ей — противостоять Уизли.

Сейчас он чувствовал себя так же, как после войны, в первую ночь в Паучьем тупике, когда никто не называл его ни героем, ни убийцей. Ошеломлённый тяжестью своих поступков и их последствий для мира — для жизней, которые никогда не станут прежними или оборвались из-за него. Тогда он сидел за этим же столом и размышлял. Даже если бы суд оправдал его, он знал, что натворил, и знал, что будет жить с этим.

Но сейчас было иначе. Это давило на разум и сердце куда сильнее. Последствия того, через что он заставил пройти Гермиону, нависли над ним — и останутся с ним до конца дней. Это не было тем, что можно забыть или простить со временем. Гермиона навсегда сохранит шрамы — ментальные и эмоциональные — от той жизни, в которую он её толкнул. И он не был уверен, что чувствует по этому поводу.

Словно желая запутать и без того хаотичные эмоции, его мысли вернулись к пророчеству, переданному ему Марией Анадорой, любовницей Уизли, в сырой камере Азкабана. Пророчеству о жизни, в которой Гермиона не прошла бы через эту борьбу — где они полюбили бы друг друга раньше. Это было украдено у них, и Северус мог с тем же успехом быть тем, кто передал это ворам. Та жизнь изменилась из-за вмешательства, которого он не предвидел. Если бы она никогда не вернулась в Хогвартс — к нему, — он бы никогда не узнал, что всё могло быть иначе.

Его кулак сжался от гнева, сдавившего сердце. Знакомого гнева из-за отсутствия контроля над собственной жизнью. Это ощущение было настолько привычным, что противоположное казалось чуждым. С детства кто-то постоянно пытался повлиять на его судьбу: отец, Риддл, Альбус, а теперь этот Совет девяти.

В скольких ещё пророчествах мне уготована роль статиста, прежде чем я умру? с горечью подумал он.

Пока что он трижды был проклят предсказаниями, определившими его жизнь. По крайней мере, Трелони лишь предрекала ему смерть — это было куда терпимее, чем попытки вампиров утопить его родственную душу в Пустоте.

Северус поморщился, когда осознание, что они ещё не выбрались из леса, тяжестью легло на плечи. Пока Совет требовал смерти Гермионы и их разлуки, она не была в безопасности. От бывшего мужа и его жестокости — да, но не от преступного мира, который помогал извлекать из этой жестокости выгоду.

Предстояло ещё одно испытание: встреча с членами Совета. Сангвини уже занимался подготовкой, а Северус всё ещё к ней готовился. Он не ждал этого с нетерпением — особенно после последней встречи с одним из членов Совета, которая едва не закончилась потерей Гермионы. Нет, он не ждал, но это было необходимое зло, чтобы гарантировать, что за ней больше никто не придёт.

Она достаточно настрадалась. Они оба достаточно настрадались.

На кухню бесшумно вошла Гермиона — с волосами, завёрнутыми в полотенце, и в ночной рубашке. Он так углубился в свои мысли, что не услышал ни шума душа, ни её шагов наверху. Их взгляды встретились на мгновение, прежде чем она подошла к нему, обогнула стол и поцеловала в лоб.

— Доброе утро.

Северус положил руку на её ладонь, лежавшую у него на плече, и внимательно посмотрел на Гермиону.

— Да, этот час уже можно назвать утром, — он заметил, как сияет её лицо. Долгий сон явно пошёл ей на пользу. — Как спалось?

Он позволил улыбке и тёплому присутствию Гермионы растопить лёд внутри, надёжно спрятав мрачные мысли за стеной окклюменции. Не было смысла посвящать её в свои терзания. Гермиона либо взвалила бы вину на себя — по своей бесконечной мудрости, — либо попыталась бы убедить его, что он не виноват. Северус не был готов ни к тому, ни к другому. Лучше скрывать эти чувства, пока он не научится с ними справляться.

Её взгляд скользнул мимо него к коту, всё ещё уплетавшему завтрак.

— Я спала хорошо. Всё тело болит, но это ожидаемо.

Рука Гермионы соскользнула с его плеча, и она подошла к Живоглоту, присев, чтобы погладить его.

— Спасибо, что покормил его.

Вспомнив громкие требования кота, Северус фыркнул и потянулся за тостом.

— У меня просто не было выбора.

Она прекрасно знала: если бы он не накормил Живоглота, тот бы выл и бодал его ноги, пока не добился своего. Северус не раз говорил, что проще ублажить зверя, чем терпеть его нытьё.

Гермиона рассмеялась:

— Ты сам всё устроил. Стал его защитником и пообещал настоящую еду вместо этих гранул.

Скривив губы, Северус повернулся на стуле, разглядывая их.

— Я бы пересмотрел своё решение, если бы знал, что он станет таким требовательным.

— Это значит, что ты ему нравишься, — парировала Гермиона, направляясь к кухне.

Северус посмотрел на довольного кота, вылизывающего лапы.

— Он сносный для животного. Я никогда не был любителем питомцев — у меня даже фамильяра не было.

— Ты говорил, но, похоже, он считает тебя своим хозяином наравне со мной, — поддразнила она, доставая свою чашку. — Кофе ещё остался?

Откинувшись на спинку стула, Северус сделал глоток.

— Да, но, возможно, тебе придётся подогреть его.

Она не ответила, и на кухне воцарилась тихая, комфортная тишина, пока она готовила кофе. В отличие от гнетущего молчания прошлого, её присутствие и утренняя лёгкость не давали чувству вины снова овладеть им.

Северус подумал было предложить помочь с кофе — обычно он готовил его для неё по утрам, — но она уже почти закончила, пока он раздумывал. Его разум всё ещё был в смятении, а навязчивые эмоции выбивали из равновесия.

— Северус?

Он поднял голову и взглянул на неё. Гермиона стояла у стойки, готовя тост.

— Да?

Она не оборачивалась, но в её голосе слышалась тревога.