57. Enclave XXVII

То, насколько я недооценивал Эфиру, стало ясно, как только я занял место за столом. Раньше я считал ее мелодраматичной и мелочной. Она была такой, но в то же время обладала иными чертами.

Я был искусен в переговорах и управлении государством.

Эфира была мастером.

Повара за длинным столом слева от меня измельчали пищу чуть громче, чем нужно. Стол был отодвинут от меня слишком далеко, чтобы было удобно. И не сомневаюсь, что у шатающегося кресла были намеренно укорочены ножки. Каждый раз, когда он трясся, я был вынужден вцепляться в стол, а мой взгляд, естественно, устремлялся в массивную пропасть справа от меня.

У дальнего подножья пропасти я увидел, как огромный демон с головой, вдвое меньшей, чем его тело, пронзил маленького демона, подбросил его на десятки футов в воздух, только для того, чтобы потом снова пронзить. Каждый раз, когда кресло сдвигалось, думать становилось почти невозможно.

Отец однажды сказал мне, что есть три аспекта успешного допроса. Терпение, рычаги давления и дестабилизация. Эфира проявила терпение, прислав за мной карету и доставив меня к ней, а не явившись ко мне домой. У нее уже было достаточно рычагов давления на меня из-за всего, что произошло в поместье Дердре. И вся эта инсценировка была ее попыткой сделать последнее — попыткой куда более формальной и прямой, чем большинство других, но все же эффективной и хорошо исполненной.

— Я буду рад ответить на любые ваши вопросы, — сказал я.

— О, еще не время, дорогой. Я не настолько груба, чтобы пригласить гостя на обед и не накормить его. — Она отпила из своего бокала разноцветную смесь, украшенную черной вишней, лежавшей у основания.

Мне не понравилось, как она это сказала. Как и вся эта ситуация. Нужно заставить ее отойти от сценария.

— Можем избавиться от притворства, советник. Я знаю, что вчера перегнул палку, и намерен выполнить свое обещание и загладить свою вину перед вами.

Она вытянула палец руки, держащей бокал, подчеркивая каждое слово. — Глупости. Притворство очень важно. Как принц, вы, как никто другой, должны это знать.

Я отмахнулся от ее слов. — Считаю, что притворство — это не более чем повод для высокородных и знатных наслаждаться скучными зрелищами.

— Боже, Боже, неужели вам сейчас скучно, мой дорогой Кэрн? — спросила Эфира. Она не ошиблась. Я много чего умел, но не переносил скуку.

— Простите, иногда я злорадствую, — продолжала Эфира. — Это недостаток характера. Хочу сказать, что притворство — это часть ритуала. А ритуалы — это все, что отделяет нас от них. — Она указала своим бокалом вниз на сражающихся демонов в бездне.

Можно спросить. Уверен, она умирает от желания ответить.

— Почему они сражаются?

— Они сражаются, потому что это особенно богатый ресурсами участок мелководья Святилища, изобилующий осколками душ и кровавым стеклом. Но если вы имеете в виду в философском смысле…

— Я не… — перебил я, но Эфира продолжала.

— Они сражаются, потому что они животные. А животные должны сражаться, чтобы выжить. Это заложено в их природе. Точно так же, как в нашей природе — конкурировать и договариваться за положение.

— Вы смотрите на них свысока.

— Напротив, мне нравится наблюдать за ними, потому что они напоминают мне, насколько важны простые институты радушия и манер. Если эти институты падут, мы окажемся в грязи вместе с ними, будем убивать за объедки, питаться плотью падших. Это борьба душ, если вам так угодно.

Эта мысль была распространена среди богатых людей в Уайтфолле, ее обычно поднимали и обсуждали всякий раз, когда происходило восстание. Забавно, как важны манеры, когда ты ни в чём не нуждаешься.

— Значит, вот чем мы являемся в ваших глазах. Животные, способные к высшему мышлению, но все равно животные.

— В некотором роде, — подтвердила Эфира.

Я решил вступить с ней в разговор, хотя бы для того, чтобы отвлечься от окружающей обстановки.

— Мне бы хотелось думать, что мы лучше. Что душа — или сущность того, благодаря чему мы являемся личностями, индивидуальными, что она возвышает нас над четвероногими существами, рыщущими по земле, и демонами, сражающимися в темноте.

— Разве это не тот же самый аргумент, позволяющий вашему виду отвергать нас напрочь? Чистота души? — спросила Эфира. Когда ее взгляд пронзил меня, я впервые заметил, что ее глаза не были полностью белыми. Под блеском слоновой кости скрывался контур радужки.

— Значит, я должна взять на себя ответственность за каждый проступок людей по отношению к инферналам? — Я пожалел о своем высказывании, как только оно было произнесено. Сарказм может показаться мелочным и вызывающим.

— Полагаю, нет. Возможно, нам следует придерживаться темы.

— Да. — Я вздохнул с облегчением. — Тогда перейдем к делу.

— К обеду, — сказала Эфира, и я подавил стон. Повара принесли несколько тарелок, порции были невероятно маленькими. Среди закусок был простой клиновый салат с бальзамической заправкой и небольшая порция супа, но что действительно заставило меня задуматься, так это основное блюдо.

На первый взгляд это был просто лёд, поданный в стальной чаше, в которой отражалось моё недоумевающее лицо, когда я заглянул в неё. Присмотревшись, я заметил, что на самом льду появилось какое-то визуальное искажение.

Затем оно зашевелилось. Я подскочил. Там было около дюжины маленьких полупрозрачных квадратиков. Эфира наблюдала за мной с самодовольным выражением лица.

— Я знаю, что приютившие вас не отличаются богатством, но вы уже год живете в анклаве и не слышали о Сцео?

Естественно слышал. Сцеокельские нитевидные слизни упоминались в анклаве так же часто, как люди упоминают Такорнскую говядину Хиавакиры.

— Только вскользь.