21

Сознание Родни дрейфовало.

Он пришел в себя на несколько минут, обнаружил рядом спящего Шеппарда, после мгновения крайней паники решил, что его галлюцинации приобрели еще более эксцентричный характер, чем во всей истории с Сэм Картер, и отключился снова. Но с тех пор он выплывал на поверхность сознания еще несколько раз, достаточно чтобы более или менее понять, что происходит, и решить притвориться, что он был в отключке все это время и никогда, никогда не заговаривать об этом, что определенно было единственно достойным выбором в сложившихся условиях.

Он не спал, хотя и не вполне бодрствовал – просто слушал успокаивающий шепот голосов Шеппарда и Колдвелла, не пытаясь вникнуть в смысл. Где-то на границе сознания плескалась боль, но он не собирался просыпаться окончательно и выяснять, что именно болит или почему. Он больше не бежал и не боялся – на каком-то глубоком уровне он ощущал безопасность и спокойствие, и понимал, какой-то частью за гранью слов и сознания, что присутствие Шеппарда имеет к этому большое отношение.

Из всех изменений, произошедших с ним в Атлантисе, наверное, именно это изумляло его больше всего – даже больше его недавно открывшейся способности к героизму, потому что на самом деле, Родни всегда подозревал, что он может быть храбрым и самоотверженным; просто он был слишком умен для этого большую часть времени. Но вот мысль, что он способен доверять кому-то, за гранью всех логических причин… она не пришла бы ему в голову и за миллион лет. Быть героем – что ж, для этого имелась куча причин, по крайней мере, спасти собственную жизнь вместе с чьей-нибудь еще, и это также приносило заслуженные похвалы. Но доверие не может принести ничего, кроме боли. Или так он всегда думал. И все же оказалось, что бывают такие времена, как сейчас, когда доверие может окутать тебя и отогнать холод.

Он был обязан жизнью Шеппарду сто тысяч раз. Он давно прекратил вести счет. Мир Родни всегда состоял из вещей, которые можно было измерить, взвесить и подсчитать. Но это…это нельзя было рассматривать так. Он пытался, раньше. Ты спас мою жизнь, я спас твою…но в какой-то момент, после стольких подобных обменов, дальнейший подсчет просто потерял смысл.

Наверное, он действительно долго провел в отключке, раз думает о таких вещах.

Чья-то рука приподняла его голову, наполовину вырвав его из дремоты.

– Эй, Родни, просыпайся.

Теперь, когда он проснулся чуть больше, он осознавал, откуда идет боль…практически отовсюду. Главным образом она сосредоточилась в руках и ступнях – жгучая, покалывающая боль, – и острая боль в голове…и спасибо большое Шеппарду за ее усугубление. Он собрал достаточно энергии, чтобы пробормотать:

– Я сплю. Отстань.

– Не могу, извини. Мне кажется, неплохая идея влить в тебя что-нибудь горячее. У нас тут есть суп; хочешь?

Он ощущал головокружение и тошноту, что означало, что либо он умирает с голоду, либо его вот-вот вывернет наизнанку. Может, и то и другое.

– Вообще-то нет.

Поддерживающая его рука приподнялась чуть выше, и ему под лопатки уперлось колено.

– Отлично! Держи.

– Ты не слушаешь, да? Оу. – Край чашки ударился об его разбитую губу – может, под лавиной, может, при падении в реку; он уже потерял счет своим синякам.

– Знаешь, ты кошмарно выглядишь, Родни.

Родни приоткрыл один глаз. Все что он мог видеть – смутные темные очертания взъерошенной фигуры.