Глава 671: Друг
Глава 671: Друг
«Какой шанс?»
«Шанс для тебя отказаться от бессмысленных и пустых навязчивых идей, не давать всем причин убивать тебя. Тогда ты сможешь остаться в Ортодоксальной Академии, остаться в столице и помогать Его Величеству».
«Я не понимаю».
«Демоническая Императрица говорила верно в ту ночь. С теми принцами лучше не шутить, а клан Тяньхай не всегда будет вести себя так хорошо. Сможет ли Его Величество стабильно сидеть на троне или нет, всегда было проблемой».
«Может ли быть, что вы не доверяете Учителю?»
«Преданность Директора Шана не требует доказательств, но я не буду против, его Его Величество сможет получить еще больше поддержки».
У Чэнь Чаншэна было грубое понимание намерений Евнуха Линя.
Возможно, это действительно был шанс для него и Ортодоксальной Академии, но он ничего не сказал.
Евнух Линь дал ему наставление: «Получить указ, передать тело Тяньхай, сделать свою позицию известной целому миру, остаться на стороне Его Величества».
Чэнь Чаншэн спросил после долгого периода тишины: «Почему я должен делать это?»
Евнух Линь ответил: «Потому что Его Величество требует твою помощь».
После еще более долгой тишины Чэнь Чаншэн спросил: «Почему я должен помогать ему?»
Лицо Евнуха Леня постепенно охладело: «Только таким образом ты сможешь поднять бремя привязанности между товарищами, добродетельность между лордом и министром».
«Привязанность между товарищами… конечно же, остается это».
Чэнь Чаншэн встал и положил правую руку на подоконник, глядя на то, как пейзажи за окном постепенно становятся угрюмыми. Он весьма медленно спросил: «Но что такое добродетельность между лордом и министром?»
Евнух Линь строго сказал: «Как человек Великой Чжоу, ты смеешь говорить, что не желаешь считать себя министром?»
«Даже если я хочу стать министром, когда Старший Брат захотел быть монархом?»
Он покачал головой, продолжая: «И мой Старший Брат знает, как относиться к людям, но откуда ему знать, как лечить болезни страны?»
Евнух Линь осознал, что юноша понял что-то, и его голос стал невероятно холодным: «Демоническая Императрица — не твоя мать. Ты не более, чем шахматная фигура, так что будет лучше, если ты немного проснешься. Не думай, что просто потому, что она спасла тебя на пике Мавзолея Книг, у нее есть какие-то глубокие чувства к тебе, что ты должен защищать ее могилу из какого-то сыновнего благочестия».
Чэнь Чаншэн ответил: «На шахматной доске фигуры разделяются на черные и красные. Если я — шахматная фигура Императрицы, как я могу стать шахматной фигурой вашей стороны?»
Весь мир знал, что он был шахматной фигурой, фруктом, который много лет взращивали те, кто противостоял Тяньхай.
Хотя Божественная Императрица Тяньхай не убила и не съела его, этот фрукт все еще успешно отравил ее тело.
Это, вероятно, то, что подразумевалось под судьбой или Небесным Дао, загадочным и непобедимым.
Так как он был шахматной фигурой его учителя, он, естественно, не был шахматной фигурой Божественной Императрицы, так что не требовались тщательные расследования.
Это было то, что он осознавал и над чем раздумывал эти три дня.
«Так ты считаешь, что она — хороший человек, и чувствуешь грусть за ее уход, и поэтому отказываешься принимать указ? Или ты говоришь, что слишком много людей погибло в столице в эти три дня, и это идет против твоих принципов? Не забывай, слова ‘способная и благочестивая’ или ‘великодушная и праведная’ никогда не касались ее. Если бы она была тем, кто выиграл бы в этот раз, то еще больше людей погибло бы в столице».
Евнух Линь говорил это, глядя на юношу со строгим выражением лица.
«Это очевидно, что Божественная Императрица — не какой-то хороший человек. На вершине Мавзолея Книг она спасла меня только потому, что хотела спасти меня в тот миг».
Чэнь Чаншэн постепенно направил свой взгляд вверх, в конечном итоге направляя его на тот еле видимый мавзолей вдали. Он продолжил после паузы: «Я не собираюсь обманывать себя, думая, что эти действия — символ любви между матерью и сыном или какая-то другая большая доброта… но, в конце концов, она спасла меня, и в тот миг я мог чувствовать, что ее доброта была настоящей».
В это время он был спокойным, но одиноким. Было редким зрелищем видеть эти две эмоции, одновременно появляющиеся на фигуре юноши.
После очень долгого времени он отвел свой взгляд и опустил голову: «Сэр должен отчетливо осознавать, что я теперь не верю ни одному человеку».