Глава 489 — Сожженная магия

Я вскинула руки к лицу и, прижав по четыре пальца на каждой к большим, быстрой, отчётливой дробью отщелкала восемь раз. Восемь сухих щелчков породили восемь прозрачных, переливающихся всеми цветами радуги пузырей, что заплясали передо мной. В этот раз я даже не потянулась за луком — на такой короткой дистанции мои пузыри были куда быстрее и надежнее стрел. Одновременно с этим, не прерывая потока маны, я надула из жвачки другой пузырь — ядовито-зелёный, мерцающий и нестабильно переполненный моей силой, готовый взорваться при малейшем касании. Затем я, словно слепив комок из мыльной пены, соединила с ним остальные восемь пузырей. Получилась небольшая, но крайне опасная амальгама, тихо гудящая от заключенной в ней энергии. Лёгким, едва заметным выдохом я отправила её в полёт прямо к Озме, зная, что времени у нас в обрез.

Центральный, зелёный пузырь лопнет, высвободив концентрированный сгусток моей воли и вызвав цепную реакцию. Взрыв будет не таким мощным, как те адские бомбы, что мы ночами напролёт мастерим с Белдином в его кузне, но всё же способен нанести серьёзный урон… даже такому существу, как тролль. Если, конечно, моя атака достигнет цели.

Но ни одна из наших атак не достигла. Ни единая.

Я даже не увидела, как Дэвас двинулся — в один миг он был там, а в другой уже здесь. Я лишь осознала леденящий душу, невозможный результат. Его правая рука мёртвой хваткой сжимала навершие молота Белдина, остановив его в сантиметре от лица Озмы. Удар не произвёл ни звука. Ни скрежета, ни гула. Молот просто замер, будто врос в несокрушимую преграду из плоти и костей. Я знала силу Белдина, знала, на что он способен, когда вкладывает в удар всю ярость своей дварфийской души. Тем не менее, рука Дэваса не дрогнула ни на миллиметр. Он стоял неподвижно, как скала, в то время как рука нашего дварфа заметно напряглась, вены на ней вздулись тугими, узловатыми жгутами. Глаза Белдина расширились от изумления и ужаса — он, должно быть, до этого момента считал Дэваса очередным «хрупким магом», как он любил презрительно называть всех чародеев, не носящих латы.

Дэвас, видимо, как-то умудрился пригнуться, оставшись незамеченным, потому что его левая рука была вскинута сбоку, перехватив оба кинжала Мари. Он сделал это с какой-то издевательской лёгкостью. Один клинок он зажал между указательным и средним пальцами, другой — между средним и безымянным, словно дешёвые столовые приборы. Мари, всё ещё судорожно вцепившись в рукояти, беспомощно повисла в воздухе, её ноги болтались в паре десятков сантиметров от пола. На её лице застыло выражение полнейшего шока. Только тогда, присмотревшись, я заметила тонкую, как волос, отравленную иглу, зажатую всё той же рукой Дэваса — между мизинцем и безымянным пальцем. Он поймал всё. Абсолютно всё.

И тут раздался взрыв. Вернее, должен был раздаться. Моя пузырчатая бомба врезалась в «воздух» — в тот самый невидимый барьер, что Дэвас без видимых усилий воздвиг во время нашего разговора. Яркая, беззвучная вспышка озарила пространство, но звук так и не вырвался наружу. Барьер стремительно сжался, подобно лопнувшему шару, и исчез, поглотив детонацию без следа, оставив после себя лишь лёгкий запах карамели от моей жвачки.