Интерлюдия 4.b.1

Алан Барнс сделает всё для своей семьи. Всё что угодно, если это принесёт им безопасность и счастье. Для его любимой жены, двух его маленьких девочек, он сделает что угодно.

Он думал, что знал, что это значит, как, вероятно, и многие отцы. Он думал, что у него есть представление, что представляет собой что угодно. Он предполагал с уверенностью, которую мог испытывать только невежественный дурак, что он понимает обещание, заключенное в этих словах.

Любой отец должен понимать, не так ли? Понимать, что воспитание беспомощного младенца в полноценное человеческое существо может повлечь за собой испытания и тяготы? Понимать, что однажды ему, понадобится поставить своей маленькой девочке брекеты, возить на ночевку к подруге, научить водить машину, купить ей баночку мороженого после тяжелого расставания (хотя, естественно, ни один мальчик никогда не будет достаточно хорош), даже, иногда улыбаться, терпеть и быть любезным с людьми, которых терпеть не может, просто потому, что их дети чудесным образом ладили.

Худшее, чего мог ожидать любой отец — это необходимость вытаскивать свою дочь из полицейского участка, вносить за неё залог, когда одна из её подруг затащила на вечеринку, где глупые, безответственные родители какого-то идиота оставили незапертым шкафчик с выпивкой. Алан Барнс не настолько наивен, чтобы забыть, каково это — быть подростком, на что способны подростки, когда думают, что их родители никогда не узнают.

Алан всегда предполагал, что это будет самое худшее, что когда-либо случится с его девочками, самое большое, что может случиться. Как и все отцы, он боялся более страшного — что Энн или Эмма подсядут на наркотики, что какой-нибудь похотливый подросток просто не примет отказа, что произойдет ужасная автокатастрофа, когда они в первый раз отправятся одни, и всё внезапно закончится похоронами одной или даже обоих из его дочерей…

После смерти Аннет Эберт последняя вероятность, в частности, фигурировала в его ночных кошмарах чаще, чем ему хотелось бы.

Но это тайные страхи, мучившие всех отцов, и, когда он бодрствовал, он мог развеять их и утешить мыслью: нет, такого рода вещи случались нечасто, и у него нет причин ожидать, что они произойдут, так что нет причин нервничать из-за этого. То, что горстка детей погибла из-за того, что они переписывались и вели машину одновременно, недостаточно веская причина, чтобы отобрать у Эммы телефон — тем более, что Эмме еще не исполнилось и шестнадцати, и она всё равно не могла водить машину легально.

Затем, два года назад, Алан столкнулся с тем, что значит всё что угодно, как далеко это может зайти, и был вынужден осознать, что даже что угодно не всегда бывает достаточно.

Какая польза от всех денег перед лицом того насилия, той неприкрытой злобы? Они, конечно, не принесли бы им пощады от тех головорезов. Они бы взяли всё, что хотели, а потом сделали бы с ним и с Эммой всё, что хотели, и предложение большего количества денег ничего бы не изменило.

Что толку в его мастерстве юриста перед лицом тех, кто попирал закон? В тот момент, в той ситуации, как бы это защитило его или его малышку? Как будто они отступились бы просто потому, что он пригрозит подать в суд. Они предложили бы ему единственное, чего заслуживала бы такая попытка: открытый, издевательский смех. Это бы их не остановило.

(Кроме того, он лишь адвокат по бракоразводным процессам; даже если подобные угрозы срабатывали, он не прокурор по уголовным делам и не имел власти доводить угрозы до конца.)

Что хорошего в его любви и преданности, если ни того, ни другого не достаточно, чтобы защитить его детей от какого-то панка с пистолетом? Это, конечно, не спасло бы Эмму от увечий, которые ей угрожали в тот день.

В такие моменты Алан чувствовал себя как никогда беспомощным.