63. Hojarasca

палая листва.

По прибытии в деревню Сакура и Какаши-семпай расстались с остальными, поскольку Итачи предстоял опрос, Саске и его команде — допрос, а Цунаде-сама нужно было планировать войну.

Ситуация с жильём изменилась, если не улучшилась, и Сакура впервые в жизни оказалась в апартаментах казарменного типа. Шиноби Конохагакуре не были армией в обычном понимании этого слова — они были военными подрядчиками, предлагавшими специализированные услуги, вроде наблюдения, защиты или чего-то ещё, для обеспечения чего у их работодателей отсутствовал персонал или подготовка. Обычно они находились в поле или размещались на месте, а по окончании миссии возвращались в свои частные дома.

Теперь она и другие одинокие джонины без клановых исключений делили комнаты со своими напарниками в специально отведённых апартаментах; в других размещались те, у кого были семьи. Чунины и генины размещались отрядами в других зданиях, что абсолютно никого не радовало, особенно тех джонинов-сенсеев, которые отвечали за команды несовершеннолетних — следить за тем, чтобы они занимались такими вещами, как стирка, и не жили как животные, было несколько за пределами их обычной ответственности, когда они находились дома.

Сакура была не против жить с Какаши-семпаем, о чём у неё никогда не хватало смелости заговорить самостоятельно, хотя раньше они почти так и жили. Иногда она размышляла о том, что чувствовал бы Итачи, если бы все выжили в грядущем конфликте, и она, Судай, все нинкены и Какаши-семпай продолжили жить в столь же шумном, уютном пространстве. Там, где почти на каждой поверхности сразу же появлялась шерсть домашних животных, кровать становилась местом, где нинкены позволяли тебе поспать, если были в великодушном расположении духа, а ночные походы в туалет становились коварной полосой препятствий.

Конечно, если он намеревался привести Саске под ту же крышу, его мнение о присутствии Какаши-семпая считалось бы недействительным. Это только в том случае, если она и он всё ещё будут «они» к тому времени, когда война закончится.

Ей было легче думать о собственных мелочах, чем о том, что произойдёт, если деревня не сможет выполнять обязательства перед клиентами и начнёт нарушать контракты; совместное проживание означало не просто сохранение ресурсов, но и предотвращение самоубийств, так как никто не жил в одиночестве, и такого рода чёрная тактика, должно быть, использовалась для выравнивания игрового поля в войне против Акацуки.

А в данный момент её беспокоило странное, почти нитевидное ощущение в чакре, словно она была привязана к чему-то, и это что-то дёргало её. Она заметила это только тогда, когда они приблизились к деревне, что сделало это ещё более любопытным — везде, где она бы это заметила, это вызвало бы тревогу.

Соскользнув со своего футона, Сакура попыталась обрести единственное, чего так не хватало многим в маленьких апартаментах: уединение. Она быстро набросала записку для Какаши-семпая, а затем выскользнула в окно, зная, что он с уважением отнесётся к её побегу, но не к исчезновению, и скрылась во всё ещё слишком тихой и слишком тёмной ночи.

Тренировочные полигоны избежали серьёзных разрушений, и поэтому Сакура приняла позу для медитации на вершине красного моста, который когда-то служил местом встречи Седьмой команды, и попыталась достичь нужного состояния, чтобы исследовать свой внутренний ландшафт. Контролировать дыхание было легко — к этому моменту это стало почти мышечной памятью, — гораздо труднее стало обрести тот покой, в котором она нуждалась. В ней скопилось слишком много страха, и она приучила себя реагировать на него, противостоя ему насилием.

Возможно, были какие-то шиноби, которые могли погрузиться в себя в любой момент, но Сакуре нужны были спокойствие и тишина.

Обычно, если она не могла обрести их самостоятельно, она прислушивалась к надёжному и успокаивающему звуку дыхания Какаши-семпая, а сейчас она слушала, как течёт вода, пока её сознание не погрузилось постепенно в собственные знакомые потоки.

Вот только они больше не были такими уж знакомыми. Словно после столетнего наводнения, её внутренний пейзаж уже не был таким, каким она его помнила. Скопление чакры в ядре было глубже и более странным, чем она когда-либо видела; в её тандэне находилось нечто медленно вращающееся, и оно почти светилось — это тут же напомнило ей светящиеся жемчужины, зажатые в когтях драконов на картинах и статуях. Когда её сознание коснулось этого, она обнаружила, что это не жемчужина, а тугой моток природной чакры, угрожавшей пробудиться от её внимания.

Отпрянув от него, словно обжегшись, она путешествовала по приливам и отливам, пока не добралась до того места, где с её чакрой спуталось что-то чужеродное.

Исследовав это отклонение осторожнее, чем обычно, после странности в её тандэне, она узнала чакру, и в удивлении распахнула глаза.

— Сай?

Её рука инстинктивно потянулась к печати, которую они оба сочли неудачной. Чернила когда-то были невидимы под её кожей, как и печать, которую он наносил ей на спину, но после того, как её вытащили из рэйкая, они медленно проявлялись. Сначала она подумала, что это какой-то синяк странного цвета, но затем глянцевый, с красным отливом чёрный цвет превратился в переплетение сложных линий и символов.

Надпись была сделана талисманной письменностью, и почерк больше не принадлежал Саю. Как и рисунок печати. Сакура по-прежнему очень тихо паниковала по этому поводу.

Подобно насекомому, попавшему в паутину и чувствующему, как паук дёргает за нити, Сай, вероятно, чувствовал, как она исследует связь их чакры. Теперь, когда она знала, куда ведёт нить, она могла смутно ощущать его, что-то, что прояснялось по мере его приближения.

Она не думала, что можно чувствовать других людей так, как она чувствовала Сая по мере его приближения к мосту — точно не без медицинской чакры и наложения рук. Она ощущала биение его сердца и медленную работу лёгких, а также то, как по его колену спускалась смесь чернил и чакры, заставляя его протез работать со всей ловкостью оставшейся конечности. Она видела протез — потому что, хоть у него и оставалась экипировка, сейчас он не озаботился о нормальными штанами, лишь шортами для сна, — Сай позволил себе артистические вольности, и теперь у него были когтистые пальцы, как у какого-нибудь дэва.

Взъерошенный, он моргнул, глядя на неё обманчиво сонными глазами:

— Мне кажется, фраза «Я чувствую, как ты двигаешься внутри» — это не то, что следует говорить, когда не видел кого-то неделями и этот кто-то умудрился за это время умереть, но это настолько отвлекает, что, думаю, об этом стоит упомянуть.

Сакура подавилась вырвавшимся смешком.

— Это ужасно, Сай.

Он лукаво склонил голову набок.

— А как насчёт «я почувствовал, что ты входишь в меня»?

Сакура лишь покачала головой и подумала было игриво толкнуть его, но потом передумала. Она не была уверена, насколько хорошо он восстановил равновесие, и не будет ли это ужасным способом поздороваться после того, как они не виделись несколько недель.

— Ну, теперь, когда мы обсудили невероятную странность этого, — она провела рукой между ними, — посредством плохих шуток о сексе, возможно, сейчас самое подходящее время выяснить, функционирует ли печать… ну, очевидно, у неё есть функция, но я не знаю… она не… ну, ты, наверное, догадываешься, что что-то изменилось, потому что раньше такого не было, но я в печати ничего не меняла. Она каким-то образом мутировала. Они обе.

— Странно. Почти так же странно, как таинственные массовые воскрешения, — сухо произнёс Сай. — И, вероятно, это вообще не связано между собой. Сначала я хочу увидеть ту штуку, которую нарисовал у тебя на спине. Всё, что пошло не так — или, возможно так, — скорее всего, началось именно с неё.

Она увидела или, вернее, почувствовала, как он помедлил, прежде чем воспользоваться протезом, после того, как они перешли с моста в менее открытое место. Когда Сай опустился на колени позади неё, то, что должно было быть лёгким и почти бездумным движением, стало таким, о котором ему пришлось размышлять. Но прошло всего несколько недель. Гражданский в таких же обстоятельствах, возможно, всё ещё учился бы ходить по неровной земле, хотя у Сакуры не было особых данных о скорости выздоровления гражданских лиц, у которых не было денег, чтобы оплатить медицинскую помощь.

Сакуре, может, больше и не нужен был свет, но Саю — необходим. Сакура щурилась даже от слабого луча его фонарика, но охотно сидела неподвижно, ожидая, пока он её осмотрит, подтянув колени к груди и прижимая ткань топа к груди.

— Она работает? — спросил он после долгих минут молчания.

— Ну, вероятно, — ответила она.

— Вероятно?

— Я не предпринимала попыток направить природную чакру со времён нападения на деревню.