66. The Sun Also Sets (Part I)
солнце также заходит.
Они ждали в темноте, он, Саске и Наруто, рядом с Джирайей и Казекаге, и в то время как его брат был молчаливым сгустком почти неотслеживаемой чакры и намерений, Наруто был слегка беспокойным, хотя и не до такой степени, чтобы чувствовалась необходимость упрекать его за это. Его контроль над чакрой Кьюби стал замечательным, но ещё более замечательным был человек, который заменил дерзкого и легкомысленного мальчишку.
Хотел бы он, чтобы и его брат так же продвинулся.
Что касается Итачи, то его тело оставалось неподвижным, а чакра спокойной — так, как это было бы невозможно год назад, — но вот разум был встревожен настолько, что это было непростительно перед лицом надвигающегося конфликта. Итачи пытался выглядеть удовлетворённым этим, стоя в бою рядом с Саске, а не против него, так, как привык быть удовлетворённым, испытывая ощущение завершённости.
Расставание, подготовка к тому, чтобы отпустить.
Он не мог полностью выкинуть из головы слова Сакуры перед тем, как она ушла от него — она была в этой униформе и с невозмутимыми драконьими глазами, когда поцеловала его так, словно это был их первый поцелуй и последний одновременно. Это отсутствие колебаний, которое во многом определяло их отношения, сказало ему, что она не уступит в том, о чём просила его.
Подобная эмоциональная уязвимость была для него в новинку. Он не был уверен, что ему это нравилось — ещё меньше он был уверен, что у него хватило бы смелости выразить это, и разве это не странно?
Он переместил взгляд на Саске, взвешивая. Размышляя. Сомнение и ощущение, что сейчас не время для неуверенности, особенно в том, что было больше идеей, чем реальностью, потому что у них просто не было времени.
Но идеи имели ценность и вес, иначе люди никогда бы за них не боролись.
Ему просто нужно решить, готов ли он позволить старым мечтам угаснуть, чтобы принять новую.
-x-
Когда солнце стало не более чем горящей линией на горизонте, отбрасывающей кровавые тени на брюха облаков, Сакура почувствовала себя пойманной, пока смотрела на город, который собиралась захватить в ловушку. Только вместо ожидания рассвета нового дня, ей казалось, что она вот-вот опустит ночь и утонет в ней.
Или, может, окрасит этот город в цвет этого ужасного кровоточащего неба.
Возможно, она должна была чувствовать себя могущественной, балансируя на одном из летающих мечей, которые создал Сай, чтобы уменьшить их видимость в небе, но всё, о чём она могла думать, — это о том, что её руки стали липкими и её могло стошнить, если она слишком сильно задумается о том, что собирается сделать.
Не то чтобы ей в конце концов удалось избежать этого.
Сейчас она была больше похожа на дракона, чем когда-либо за долгое время: рога гордо торчали из-под капюшона, когти скользили по чернилам, которые удерживали её от падения с неба, они казались особенно острыми, когда ветер мягко огибал её руки. Длина её хвоста обвивала меч и ниспадала с него, а чешуя мерцала алым в лучах рассвета. Глубоко внутри, в месте, невидимом человеческому глазу, в тёмном океане, где обычно туго скручена жемчужина природной чакры, она расцвела в её венах, и Сакура чувствовала её тонкую пульсацию в своих рвущихся наружу зубах.
Все уже находилось на своих местах: оболочки, когда-то бывшие людьми, а теперь заполненные элитой Марионеточного корпуса Суны в районах проживания сильных шиноби, ждали, когда она обрушится на этот город. Мысленным взором она почти могла видеть остальных в их получеловеческих формах, таких как ками, яша или асура, их мечи окружали город, словно лучи злой звезды.
Медленно выдохнув, Сакура подняла руки и сложила пальцы в знакомом жесте.
Невидимые потоки заполнили пространство между ними, поскольку её команда стала продолжением её силы, природная чакра подавалась в связь, пока их индивидуальные чакры не перелились в дзюцу и не сформировали нечто поистине катастрофическое. Это продолжалось всего мгновение, и перед мысленным взором Сакуры предстали сгущающиеся грозовые тучи, прежде чем разразилась буря и стала затапливать город.
Она вложила в иллюзию всё, что помнила о том, как тонула: странно приглушённые звуки, жжение в лёгких, отчаянно нуждающихся в воздухе, шипение воды в носовых пазухах, панику в поисках поверхности, которую она так и не находила, замешательство и искажение угасающего зрения.
Даже с высоты крыш Сакура могла слышать начинающиеся крики, и она представила, как иллюзия проникает глубоко внутрь них, как это делала бы вода. Марионеточный корпус был снабжен каким-то медикаментом, вероятно, смертельным в больших дозах, чтобы вывести их из гендзюцу, но здесь находились тысячи и тысячи не подготовленных к атаке разумов.
Настоящий Мудрец почувствовал бы, когда они начали умирать, множество молодых, старых и слабых погибло ещё до того, как кукловоды смогли нанести хоть какой-то удар, но Сакура не была Мудрецом.
Она была кем-то другим и не сожалела об этом, наблюдая за начавшейся резнёй. Приказы Цунаде-сама ясно давали понять, что они не должны нападать непосредственно на гражданских, и пока те оставались без сознания в своих домах, достичь этого было легче но также ясно, что они не должны ограничивать свои методы из-за боязни ранить случайных прохожих.
Не ограничиваемые кукловоды были чудовищами. Она видела это в Сасори, и теперь, в масштабе одновременно меньшем и более грандиозном, она видела это снова, когда солнце поднималось над Аме.
Сакура оторвала своё внимание от улиц внизу, намереваясь обратить взор на их следующую цель, поскольку операция «Ливень» ослабила оборону города и открыла пути к их истинному назначению: башне с четырьмя лицами, возвышавшейся над горизонтом Аме.
Её взгляд остановился на луне, висевшей в рассветном небе, слишком полной, слишком близкой и спускающейся — её, пойманную между настоящим и возможным, затмевало.
У Сакуры возникло то же чувство, что и тогда, когда она попала в пространство между благодаря Хирайшину: подвешенный вне времени момент. Она всё ещё была драконом — даже больше драконом, с исчезнувшей униформой, на месте которой появились регалии, подчёркивающие нечеловеческие черты духа. Когда она поворачивала голову, тихо звенели колокольчики, висящие на её рогах; её одежда была красно-белой в стиле традиционного синтоизма, хотя в ней также присутствовал элемент доспехов.
Смутно, словно призрак одного из её гендзюцу, она видела остальных, одетых так же, их глаза были так же широко раскрыты и настороженны, как и у неё самой, но, хотя Сакура видела, что они разговаривают, до её ушей не доходило ни слова.
Сакура стояла внутри пространства, ограниченного симэнавой, перед небольшим святилищем на каменистой белой равнине, простиравшейся насколько хватало глаз.
Она только начала задаваться вопросом, не гендзюцу ли это, обращённое против неё, против них всех — она не чувствовала никакого диссонанса; но Годзэн-сан до самого конца удавалось удерживать её в ловушке, по крайней мере, некоторое время, — когда между одним мгновением и следующим, перед ней появилась женщина.
Она выглядела так, словно сошла с какой-то истории, возможно, той же истории, для которой были одеты Сакура и остальные, облачённая в дзюнихитоэ, с распущенными длинными белыми волосами, ниспадающими на подол её мантии. Самый верхний из двенадцати слоёв её наряда был белым с замысловатыми узорами, вплетёнными в сам шелк, под которым виднелся слой царственного пурпура, затем пурпур другого оттенка, медленно переходящий в бледно-голубой, словно зимнее сердце, и в более тёмно-синюю хакама под всем этим. Тонкий шёлковый шарф оттенка бледного лунного золота развевался вокруг неё подобно знаку божественности, а в руках она держала веер.