Глава 1839. Ожидание
В этой глухомани редко можно было встретить человеческое жилье. Местность была дикой, а почва — каменистой и бесплодной, совершенно непригодной для того, чтобы простые смертные могли здесь что-то выращивать или жить.
Повсюду густо разросся колючий терновник, а по земле стелились цепкие лианы. Из-за крайней скудности земли даже кончики листьев редких деревьев и старых лоз казались выжженными и болезненно-желтыми.
В таком захолустье, когда в небе висело палящее солнце, и деревья, и ползучие травы выглядели чахлыми и поникшими. Если здесь изредка и появлялись птицы или звери, они прятались в скудной тени, свесив головы и тяжело дыша от жары.
В этой глуши всё казалось окутанным смертной тоской, жизнь едва теплилась. И хотя зелень ветвей и диких лиан вносила хоть какое-то разнообразие в пейзаж, здесь не чувствовалось истинного биения жизни. Казалось, всё живое в этом месте лишь покорно лежит и дожидается своего конца.
Здесь всё внушало ощущение упадка и вялости. Любому существу, оказавшемуся здесь, жизнь могла показаться лишенной смысла: мир — лишь суета, в которой не за что зацепиться и не к чему стремиться.
Под лучами нещадного солнца, глядя на болезненные лозы и пожелтевшие верхушки деревьев в полуденном мареве, невольно ловишь себя на мысли: в таком месте проще самому зарыться в землю и умереть, чем продолжать влачить существование.
И вот, в этой унылой глухомани, на склоне горы нашёлся крохотный плоский клочок земли. Со всех сторон он зарос колючими лианами и дикой травой с острыми, как бритва, краями листьев.
На этом пятачке стояла маленькая лачуга. Остов её был сложен из старых бревен и обмазан грязью — самое примитивное жилище, где даже крыша была сделана из настеленной древесной коры.
Одного взгляда на этот домик было достаточно, чтобы понять, в какой беспросветной нужде живет его хозяин. Жизнь здесь была скудной и суровой.
Деревянная дверь лачуги была приоткрыта. И когда набегал редкий, бессильный ветерок, она жалобно и немощно поскрипывала: «Скри-и… скри-и… скри-и…»
Перед домом вилась узкая тропинка — если её вообще можно было так назвать. Она вся заросла колючками, и следы человеческих ног почти стерлись; было видно, что по ней ходят крайне редко, разве что сам хозяин иногда спускается с горы по делам.
Сегодня на эту едва различимую тропу ступил молодой человек. Он раздвигал руками дикие травы и колючки, упорно поднимаясь от подножия горы к этой самой лачуге на склоне.
Этим юношей был Ли Цие. Увидев домик, он невольно слегка улыбнулся.
Рядом с лачугой был расчищен крохотный огород. Там росло немного овощей, а один небольшой ряд был засажен бататом.
На этой грядке трудился старик. С виду ему было не так уж много лет — по меркам простых смертных, около пятидесяти. Но выглядел он довольно жалко: лицо его было изможденным и покрытым печатью глубокой скорби и усталости.
Одет старик был в серые одежды, которые от времени и частых стирок стали почти белыми. Видно было, что хозяин берег их, стирая раз за разом, но годы и грязь оставили на ткани несмываемые пятна. Из-за постоянной работы в земле одежда всё равно казалась неопрятной.
Морщин на его лице было немного, но кожа имела нездоровый, восково-желтый оттенок, а кисти рук были совсем черными. Было ясно, что этот человек не только плохо питается и живет в нужде, но и годами изнуряет себя тяжелым трудом — явные признаки крайнего истощения.
Волосы у него были седыми и редкими. И хотя, кажется, старик каждое утро старался причесать их аккуратно, за работой они всё равно растрепались и торчали клочьями.
Когда старик изредка приоткрывал рот, становилось заметно, что зубов у него почти не осталось — лишь несколько почерневших и изъеденных кариесом пеньков.
Вот такой старик жил в этой глуши: работал от заката до рассвета, питаясь лишь тем немногим, что давала ему эта скудная земля. Он просто доживал свои дни, едва сдерживая голодную смерть.
Только представьте: старик, живущий в полном одиночестве в диком лесу, без детей, без друзей, без соседей. Днем он согнут над землей под палящим солнцем, а ночью засыпает в темноте на жестких досках. Поистине, жизнь, полная лишений и безмолвного одиночества.
В этот момент старик, налегая на старую, зазубренную мотыгу, выкапывал из земли клубни батата. Силы его явно покидали: там, где молодой человек управился бы парой ударов, старику приходилось бить раз десять, тяжело налегая на инструмент.
Вывернув из земли покрытый грязью клубень, он присаживался, осторожно очищал его от комьев земли и клал в плетеную бамбуковую корзину, в боку которой зияла дыра.
После каждого выкопанного батата старик тяжело дышал, пытаясь восстановить силы.
Ли Цие, наблюдая за ним, невольно улыбнулся и подошел ближе. Не говоря ни слова, он наклонился и стал поднимать выкопанные клубни, очищать их от грязи и складывать в корзину.
Так они и работали: старик с трудом ворочал землю, а Ли Цие собирал плоды. Старик после каждых нескольких ударов замирал, чтобы отдышаться, а Ли Цие неспешно и размеренно, в такт движениям напарника, обстукивал клубни.
Они работали слаженно, как будто делали это годами, но при этом не обменялись ни единым словом. Всё происходящее казалось само собой разумеющимся и естественным.
Спустя добрую половину дня старик наконец выкопал семь-восемь клубней. Подхватив корзину и мотыгу, он молча направился к своей хижине.
Ли Цие, не дожидаясь приглашения, последовал за ним. Внутри лачуги было сумрачно: даже в яркий солнечный день здесь царил полумрак, и глазам требовалось время, чтобы привыкнуть.
Обстановка была более чем скромной — вернее сказать, в доме почти ничего не было. Слева стояла деревянная кровать; набитое ватой одеяло хоть и было чистым, давно почернело от времени. Справа ютилась примитивная глиняная печь с железным котлом, который уже начал покрываться ржавчиной.
У окна стоял маленький деревянный столик, за которым едва могли поместиться двое или трое. Он служил и для обеда, и для чаепития — для всего нехитрого быта.
Ли Цие присел за этот простой стол. Глядя в окно на дикое поле и чахлые деревья, он подпер подбородок рукой. В этой тишине его начало клонить в сон, веки отяжелели.
Старик тем временем принялся разводить огонь, чтобы сварить батат. Языки пламени заплясали в устье печи — пожалуй, это была единственная по-настоящему живая и энергичная вещь во всём этом месте. Глядя на пляску огня, человек хотя бы понимал, что он еще жив.
Старик неподвижно сидел перед печью, время от времени подбрасывая в топку сухую траву. Он был похож на высохшее дерево — безжизненный, безучастный. Казалось, единственная цель его пребывания в этом мире — просто ждать смерти.
Прошло немало времени в этом тягучем безделье, прежде чем потянуло запахом вареного батата. Этот аромат наконец придал миру хоть какую-то искру жизни: когда в животе урчит от голода, этот запах мигом заставляет взбодриться.
Ли Цие, который уже было провалился в дрему, открыл глаза и выпрямился.
Старик выложил вареные клубни на плетеный поднос и поставил на стол. Не дожидаясь, пока хозяин сядет, Ли Цие без всяких церемоний взял один батат, быстро очистил его от кожуры и принялся медленно есть.
Старик тоже взял один, почистил и стал жевать. Зубы у него были плохие, поэтому ел он очень долго.
— Кто-то говорит, что хочет сбежать от суеты, но как бы одиноко он ни жил, в его мире всё равно есть другие. Хоть какой-нибудь старик, торгующий паровыми булками, или старуха, продающая соль, — съев один клубень, заговорил Ли Цие. — На самом деле это не одиночество. Это просто желание держаться подальше от мира.
— А вот когда в твоем мире нет даже старика с булками или старухи с солью… когда во всём мире остаешься только ты один, — продолжал Ли Цие.
Старик лишь продолжал жевать батат. Казалось, он разучился выражать мысли и привык к вечному молчанию.
— Что такое истинное одиночество? Вот оно, здесь, — Ли Цие горько усмехнулся. — Будь то Бессмертный Монарх или Великий Монарх, они скрываются в Землях Исследований, но их имена по-прежнему гремят в Девяти Мирах, их мощь по-прежнему властвует над небесами. Это всего лишь бегство — бегство от Небесной кары. А вот то, что мы сейчас здесь сидим и едим этот батат — вот это настоящий уход от мира.
Старик по-прежнему молчал. Он так долго не разговаривал, что, вероятно, уже и сам забыл, когда в последний раз открывал рот.
Ли Цие это ничуть не задевало. Он очистил еще один батат, медленно съел его, а потом, подняв взгляд на старика, прямо спросил:
— Когда ты умрешь?
Старик продолжал медленно жевать. Он очень дорожил этой скудной пищей, съедал всё до последнего кусочка, крайне осторожно и чисто.
— Не знаю, — спустя долгое время наконец ответил он. Старик слегка облизнул кончики пальцев и добавил: — Я просто жду Смерти.
— Оно и видно, — Ли Цие с улыбкой покачал головой. — Единственная цель твоей жизни — дождаться конца! Когда-то в Девяти Мирах я говорил одному парню из рода Юй, что у него хотя бы есть винная лавка и приходят люди выпить его пойла, которое хуже лошадиной мочи. То его «ожидание смерти» было чепухой, ведь в мире красной пыли оставалось еще столько вещей, на которые можно было посмотреть.
— Твое же ожидание смерти слишком затянулось. Шесть чувств закрыты, и ты просто сидишь и ждешь Смерти, — Ли Цие рассмеялся. — Похоже, умереть тебе будет не так-то просто!