Глава 2177

Юнь Чэ, словно не замечая этого, широким жестом откинул завесу и громко позвал: — Хэлу, принеси всё вино, что есть во дворце!

Шангуань Хэлу тихо отозвалась, и подул лёгкий ветерок, перенося к ним десятки старинных запечатанных сосудов. Её изящная рука скользнула по глиняной печати одного из кувшинов, и в воздухе разлился чистый, согревающий аромат вина.

Девушка легкой походкой приблизилась, наполнив нефритовые чаши на их столиках до краёв, а затем бесшумно удалилась, вновь сомкнув завесу.

Янтарная виноградная влага мягко колыхалась в нефритовой чаше, отражая задумчивые брови и глаза Мо Су. Он поднял палец, коснулся чаши и произнёс тихим, почти исчезающим голосом: — Давным-давно я пытался заглушить думы вином, утопить печали во сне, но, пробуждаясь, находил лишь ещё большую пустоту и чувство вины.

Юнь Чэ смотрел прямо на него. В его взгляде не было и тени того благоговейного страха, с которым все души Бездны взирали на своего Императора. Только мягкая, как вода, безмятежность и лёгкая, с оттенком заботы улыбка.

— Когда пьёшь в одиночку, даже лучшее вино кажется безрадостным. Когда любуешься красотой в одиночку, даже самый прекрасный миг кажется пустым и холодным. В душе старшего брата — тысячи невысказанных слов, которые так и остаются запертыми в груди, и от этого — лишь боль и раны души. Ныне же, когда младший брат перед тобой, почему бы не позволить вину стать ключом к беседе и излить душу? Можешь выпустить все три миллиона лет одиночества в эту чашу тихой радости.

Мо Су слабо улыбнулся: — Такие искусные речи — точь-в-точь как у старшего брата Ни Сюаня.

Он поднял нефритовую чашу, взглядом коснулся ряби на поверхности вина, и в его духовном море промелькнуло воспоминание о том, как он когда-то пил с Пань Сяодэ — легко и радостно. Тогда это казалось обыденностью, но после пробуждения ото сна остались лишь холодный зал и одинокая тень, пьющая в горечи в одиночестве.

Взгляд затуманился, и с губ сорвался тихий, словно сонный, шёпот:

— Как разорвать тоску, как ночь пережить, как высказать скорбь, как холод забыть?

Юнь Чэ тоже поднял чашу, по-прежнему глядя на него, но ответил тоном в несколько раз бодрее:

— Вином тоску разорвать, сном ночь пережить, в небо скорбь излить…

Юнь Чэ протянул руку, чаши соприкоснулись. Брызги вина, казалось, невольно развеяли дымку в глазах Мо Су, и их взгляды встретились:

— С братом холод забыть.

С этими словами Юнь Чэ поднял чашу, запрокинул голову и осушил её до дна.

Взгляд Мо Су на мгновение задержался, затем он также поднял чашу и выпил, не оставив ни капли.

Улыбка Юнь Чэ стала глубже. Внезапно он отшвырнул чашу, и она разлетелась вдребезги, рассыпавшись по полу россыпью лунного света. Тут же два больших кувшина с вином тяжело опустились на столик. Юнь Чэ схватил один, опрокинул на голову и стал пить. Вино лилось рекой, звук глотков гулко разносился по залу.

Почти десять вздохов спустя звук стих, и кувшин опустел. Юнь Чэ отбросил пустой кувшин, лицо его раскраснелось, в глазах появилась некоторая затуманенность. Он не использовал ни крупицы таинственной силы, чтобы разогнать опьянение. Взглядом, пропитанным хмелем, он пристально смотрел на Мо Су, и в этом взгляде, помимо приглашения и подначивания, читался ещё и откровенный «вызов».

Мо Су слегка прищурился. Его колебание длилось лишь половину мгновения, а затем он, как и Юнь Чэ, прямо схватил кувшин с вином и опрокинул его на голову, начиная пить… Крепкое вино полилось по горлу, хмель разлился по душе, словно слой за слоем беззвучно снимая с него сан Императора Бездны и его величие.

Бах!

Пустой кувшин грохнулся на пол. Он долго выдыхал. И без того утончённая и отрешённая аура теперь была окутана невероятно густым винным духом. Даже его движение, когда он опёрся о край кувшина, приобрело оттенок разгульной вольности, совершенно не подобающей Императору Бездны.

— Вот это да… раздольно и отрадно.

Он рассмеялся, и на этот раз в улыбке почти не осталось божественной отстранённости и скованности, а появилось нечто давно забытое, чуждое и почти непозволительно роскошное для него — искренность.

Юнь Чэ взмахнул рукой, и два тяжёлых кувшина с вином опустились перед ними, ещё не распечатанные, но уже источавшие чистый и крепкий аромат. Он с улыбкой сказал:

— С младшим братом в компании, с вином как ключом, может быть, старший брат изольёт все тысячи слов, накопленные в груди?

Мо Су схватил кувшин, запрокинул голову и сделал большой глоток, но не осушил его до дна, а с тоской произнёс:

— В те далёкие годы… я очень полагался на старшего брата Ни Сюаня. Всё, что касалось меня и Сяодэ, я мог рассказать только ему и всё рассказывал ему. Думаю, старший брат Ни Сюань уже всё передал тебе.

Юнь Чэ не стал отрицать:

— Но мне больше хочется услышать это от самого старшего брата.

— Разве я не понимаю твоего намерения? — Мо Су слабо улыбнулся: — Десять тысяч слов, застоявшихся в сердце, со временем становятся ядом. Тебе не просто любопытно, ты хочешь помочь мне облегчить душу. Должно быть, это и было поручением тебе от старшего брата Ни Сюаня.

Юнь Чэ открыл рот, собираясь что-то сказать, как вдруг услышал, как Мо Су продолжил:

— Я знаю, что старший брат Ни Сюань велел тебе жить по велению сердца и делать всё по собственному выбору. Но в тот миг, как я узнал, что твоё имя дал старший брат Ни Сюань, я понял, какой скрытый смысл он вложил.

— Э? — Юнь Чэ изобразил удивление: — Моё имя?

Это удивление было совершенно искренним, потому что его имя и правда не имело никакого отношения к Ни Сюаню.

— Видимо, старший брат Ни Сюань не рассказал тебе об этом.