Глава 12

— Конечно, но для начала… о чём эта песня? — спросил Алекс, желая понять причину её терзаний.

Женщина прерывисто вздохнула, её взгляд затуманился от нахлынувших воспоминаний.

— Она о моей наставнице, Лихале. Она обожала танцевать, хоть и была ужасно неуклюжей, — с лёгкой, печальной улыбкой произнесла она. — Помню, как-то ночью в пути я проснулась и увидела, как она танцует под звёздами… с такой широкой улыбкой на лице.

Её улыбка угасла, сменившись глубокой печалью.

— Когда я думаю об этом сейчас… сердце сжимается от боли, а слова… рассыпаются пеплом.

Она на мгновение замолчала, но затем в её глазах вспыхнул огонёк.

— Погоди, — произнесла она, почти шёпотом.

Она тронула струны лютни и снова запела, и в голосе её зазвучали только что найденные слова.

— «Слова мои обратятся в прах»… идеально.

— А что бы ты сказала ей, будь она сейчас здесь? — спросил Алекс, чувствуя, что дело не только в поиске нужных слов.

Тифлинг подняла на него глаза, блестевшие от непролитых слёз.

— Что… что всё в порядке. Что я справлюсь. Идеально. Спасибо… за всё.

Алекс мягко улыбнулся, понимая всю важность этого момента.

— Дай-ка я привыкну к лютне. Я немного засиделся без практики, но сыграю с тобой, — сказал он, беря инструмент и неуверенно перебирая струны.

Она кивнула, и на душе у неё полегчало, пока она наблюдала за ним. Вопреки своим словам, Алекс оказался не таким уж и «засидевшимся без практики». Один из поглощённых им людей умел играть на лютне, и теперь эти воспоминания текли сквозь него, направляя пальцы.

— Я готов, — сказал Алекс через несколько мгновений, лютня в его руках ощущалась привычно.

Женщина встала и, глубоко вздохнув, кивнула. Они начали играть, их голоса слились в единой песне. Мелодия, горько-сладкая, словно несла в себе всю тяжесть её боли, эхом разнеслась по роще.

Когда они закончили, она села, и по её лицу ручьями полились слёзы. Алекса песня тоже тронула; пока он играл, на поверхность сознания стали всплывать давно похороненные воспоминания. Воспоминания о Сильвере, псе, о котором он когда-то заботился, в те времена, когда у него ещё были чувства, когда его хоть что-то по-настоящему волновало.

Сильвер не был его собакой — мать избила бы его до смерти, попробуй он притащить пса домой. Нет, Сильвер был бродягой, старым маленьким псом с блестящей серебристой шерстью, который жил на улице. Алекс и его сестра, Дана, назвали его Сильвером, и почти два года он был их постоянным спутником. Лучиком света в их суровом мире, чей виляющий хвост и игривый лай дарили им радость и утешение.

Но однажды всё изменилось. Сколько бы они ни звали Сильвера, он не отзывался. Их охватила паника, они обыскали всё вокруг, пока Алекс не нашёл его — бездыханное тельце в старой, потрёпанной коробке, служившей псу постелью. Вид неподвижного Сильвера стал сокрушительным ударом, и Алекс с трудом сдерживал слёзы. Он не хотел, чтобы Дана видела, как он плачет, он должен был быть сильным ради неё. Он прикрыл тело Сильвера какими-то бумажками из ближайшей урны — самодельным саваном для их павшего друга. Позже, когда Дана спросила о Сильвере, Алекс солгал, сказав, что его кто-то приютил. Дана поверила, и эта ложь принесла ей некоторое утешение.

Той ночью, не в силах уснуть, Алекс вернулся на то место, где оставил Сильвера. Коробки уже не было, но пустота, оставшаяся после неё, была оглушающей. Он стоял, глядя в пустоту, и тяжесть утраты давила на него, пока он наконец не выдержал и тихо зарыдал. Потеряв Сильвера, он будто потерял часть себя — ту часть, что умела заботиться, любить, чувствовать.

И сейчас, глядя на женщину, которая наконец перестала плакать, Алекс почувствовал связь — общее понимание утраты и боли воспоминаний о тех, кто ушёл. Часть его души, та, что всё ещё цеплялась за эти похороненные эмоции, всколыхнулась.

— Это была прекрасная песня, — тихо сказал Алекс, одарив её искренней, хоть и слабой улыбкой, в его голосе слышались отголоски собственной скорби.

— Спасибо, — ответила она всё ещё дрожащим голосом. — Я впервые играю с тех пор, как погибла Лихала… Она играла на лютне. Мы… не услышали, как подошли гноллы. Было так много крови… Я до сих пор чувствую её запах.

— Уверен, твоя наставница гордилась бы тобой, — мягко сказал он, пытаясь её утешить.

Она слабо улыбнулась.

— Хех, скорее всего, она отругала бы меня за тот неуклюжий куплет и заставила бы играть, пока пальцы не сотрутся в кровь. И именно это я и собираюсь сделать — закончить «Плачущий рассвет» ради неё. Мне ещё предстоит долгий путь… но спасибо тебе. Мне это было нужно.

Она взглянула на лютню в руках Алекса.

— Можешь оставить её себе, — сказала она, её голос становился твёрже, в нём снова зазвучали тёплые нотки.

Алекс снял капюшон, открывая лицо, и осторожно протянул ей лютню.

— Не могу. Со мной она, скорее всего, долго не проживёт. Но я бы с удовольствием сыграл с тобой снова, если ты, конечно, захочешь.

Она улыбнулась ему, на этот раз искренне.

— Конечно… но тебе нужно немного поработать над своим мастерством. Кстати, меня зовут Альфира. Следовало представиться раньше, — поддразнила она его с игривым огоньком в глазах.

— Непременно. Я Алекс, — ответил он, улыбнувшись в ответ. — Ещё увидимся.

Он помахал рукой и, повернувшись, пошёл прочь, чувствуя, как на душе стало немного легче.