Глава 76

Забавно, как ситуация может испортиться в одно мгновение.

В какой-то момент я думал о том, как помочь Курокаве пережить ее трагедию. Я даже попросил разрешения у девушек побежать за ней. К сожалению, пару минут спустя я мог только удивленно смотреть, как дрожащая девушка исчезает из виду. К сожалению, все складывается самым неожиданным образом из возможных.

Это не преувеличение, но предвкушение переполняло мою грудь, когда я шел сюда. От мысли, что все может пройти хорошо, у меня даже немного закружилась голова. Честно говоря, я возлагал большие надежды.

Действительно возлагал.

И теперь, когда все сказано и сделано, я чувствовал, как все мое тело отключилось. Головной мозг не отдавал приказы телу, от чего я чувствовал паралич. Я чувствовал, как быстро бьется мое сердце, но я не мог заставить свои руки и ноги двигаться. Ничего не двигалось. Все конечности сдались и не подчинялись, как будто разочаровались в своем хозяине. Хотя я могу их полностью понять. Потому что я был так же разочарован.

На секунду я стал не более чем мертвым телом: холодным, безжизненным и недосягаемым.

Вот так просто.

Снаружи ослепительно светит солнце, но мне трудно чувствовать что-то хорошее после того, что произошло. Из этого бесконечного источника тепла, висящего высоко в небе, исходит сияние, которое касается моего лица. И пока я стою неподвижно, не меняя позы, медленно, но верно это величественное тепло превращается в обжигающий жар на одной стороне моей щеки.

В каком-то смысле это похоже на болезненную пощечину. Суровое напоминание от всего мира, если можно так сказать. И все же, хотя в данный момент это ощущение было не особо приятным, чувство вины в моем сердце было бы меньше, если бы Курокава дала мне пощечину. Она могла бы ударить меня по лицу, пнуть ногой или сделать все, что угодно, чтобы облегчить причиненную мной боль. Вместо этого она просто убежала.

Знай свое место, говорит горячее ощущение на моей щеке. Кто ты такой, чтобы что-то менять, говорит оно. Она никогда не нуждалась в твоей помощи. Начнем с того, что ты всего лишь бесполезный сюжетный корм, говорит оно. Как бы я хотел, чтобы мне это только показалось.

«Я просто тупой кусок дерьма…»

Я смотрю на пол и вижу следы книжного червя.

В отличие от нее самой, слезы Курокавы оставались на полу коридора. На самом деле, теперь они преломляют свет солнца на мое лицо. Благодаря ярко горящему солнцу ее слезинки сияют, как красивые прозрачные кристаллы, даже ярче и искристее, чем когда-либо могут сиять бриллианты.

Однако, в отличие от ее слез, похожих на драгоценные камни, капли крови малинового цвета, которые вели в женский туалет, казались грязью. Я до сих пор не знаю, чем она так поранилась. И все же я не сомневаюсь, что книжный червь поранила сама себя. В очередной раз она не смогла сдержать своих эмоций, и результатом стала рваная рана на ее руке.

Бесцельно глядя на эти капли, я вдруг подумал, что кровь и слезы Курокавы – единственное доказательство того, что она когда-либо была здесь. В самом буквальном смысле: без них никому бы и в голову не пришло, что в этом длинном коридоре кто-то стоял. На самом деле, никто никогда бы не поверил, что вообще существует кто-то по имени Курокава.

Спустя столько времени я могу сказать, что в какой-то степени понимаю книжного червя. Существование Курокавы подтверждается только ее болью. Причиняет ли эту боль она сама, или кто-то другой, или что-то другое, не имело никакого значения. С тех пор как она себя помнила, Курокава всегда встречалась с презрением и неудовлетворенностью. Она перепробовала все, что могла, чтобы улучшить свою ситуацию, но по прошествии стольких лет ничего не изменилось.

Все это время единственным способом для нее понять, что она все еще жива, была боль, которую ей приходилось терпеть. В ее жизни не было ни любви, ни дружбы, ничего. Ее мать учила ее, что любить – значит страдать, и она усвоила этот урок своей кожей благодаря своей любимой матери. Курокава никогда не знала, как справляться с положительным, поскольку жила в состоянии самообвинения и неуверенности в себе. Даже когда ее хвалили, она никогда не видела и не принимала свои достоинства и относила свои достижения только к чистой случайности. По своему мнению, Курокава никогда не была достаточно хороша.

Тогда что произошло бы, если этот человек убьет своего обидчика? Сможет ли она наконец освободиться от этих проклятий? Сможет ли она, наконец, жить вне ограничений, которые сама для себя установила?

Ответом было категорическое «нет». Курокава однажды не смогла пережить этого. Настолько, что… она покончила с собой только для того, чтобы освободиться от ужасов своего разума.

Я видел это. Я увидел облегчение в зеленых, но безжизненных глазах нашего книжного червя. Курокава была рада покончить с собой. Она обрела счастье… после того, как умерла.

Что, если нельзя ее спасти? Что будет, если я позволю Курокаве продолжать идти к своему событию, убить собственную мать, а затем совершить самоубийство, когда она не сумеет жить с этим огромным чувством вины?

«Я неправ?»

Передо мной больше не было стройного тела Курокавы. Она убежала так быстро, что я не успел даже мельком посмотреть на нее. Честно говоря, все выглядит так, как будто она хотела сбежать от реальности и от меня, а не просто убежать от меня.