Глава 327

Оэз расположен на самой границе Эльзаса и земель Родена. Это край, изрезанный горными хребтами и богатый залежами руды, из-за чего он испокон веков считался яблоком раздора между герцогством Роден и герцогством Берен.

Для Бургундии, которой фактически принадлежал Эпиан, это было постоянным источником головной боли, однако по условиям Амьенского мира герцогство Роден не могло предъявить на эти земли никаких прав. Им еще повезло, что они вообще не лишились территорий.

К тому же авторитет князя Рене был окончательно подорван.

Так что на границах Оэза на какое-то время должен был воцариться покой.

Мои первые подвиги в Оэзе стали трамплином, превратившим меня в героя войны. Интересно, куда подевались те благородные господа, что тогда брызгали слюной и обвиняли меня в краже их славы?

— Оэзнирк приветствует своего благодетеля и друга.

Фрид фон Оэзнирк, наследник графа Оэз, был одним из ключевых сторонников рода Штрайт, с которым нас связывали добрые узы. Мы сблизились через Михаэля, но, так или иначе, его помощь была неоценима.

Я вспомнил времена, когда мы вместе с Наследным принцем вели Армию западных феодалов, выбивая Башуртен и южан. Тогда мы были равными соратниками, а теперь нас разделяла огромная сословная пропасть.

Поначалу это создало некоторую неловкость, но сейчас казалось, что всё вернулось на круги своя. Принимая меня, Фрид с облегчением выложил всё, что было у него на душе.

— Признаюсь, ваша светлость, поначалу я завидовал вам до безумия, но теперь считаю, что всё сложилось к лучшему. Если бы я поддался ревности и отвернулся от вас, Оэз ждала бы неминуемая катастрофа.

— Ну, зная графа Оэз, до катастрофы бы вряд ли дошло.

— Ваша светлость, отец уже в преклонных годах.

Говорят, старый граф всё чаще предпочитает суровым холодам Оэза, которые немногим уступают альпийским, тепло Ладенсдорфа. Ставший регентом Фрид теперь фактически единолично правил этими землями.

Я слышал, что и граф Эссенбах недавно слег, не выдержав бремени лет – похоже, настало время смены поколений. Теперь среди западных феодалов самым старшим окажется граф Белфорт, который и сам еще из молодых.

— Ваша светлость, это подарок от моей супруги для графини.

— О, весьма изысканное ожерелье. Хильде оно понравится.

Хильда по-прежнему была равнодушна к драгоценностям, но, понимая значимость таких жестов, никогда не отказывалась. В аристократическом обществе было принято отвечать подарком на подарок.

В чем-то это напоминало систему дани в Восточной Азии: дом Штрайт, следуя своему статусу, отправлял в ответ еще более ценные подношения. Например, набор элитного фарфора из Брюнхильда.

Впрочем, такие подношения принимаются только от близких домов. Маркиз Оффенбург, к примеру, заваливал Хильду дарами, пытаясь выслужиться, но она неизменно их отклоняла.

Оэз, зажатый в горах, во многом зависел от поставок продовольствия из Розенхайма, подобно Швейцарскому союзу. Швейцарская конфедерация выравнивала торговый баланс за счет экспорта шерсти и наемников, и Оэз шел тем же путем.

Мы импортировали всю добываемую в Оэзе руду, пуская её на производство сельскохозяйственных орудий и предметов быта. Высококачественный металл из Брегенца шел в основном на оружие и стройматериалы – такое вот разделение труда.

Кроме того, ювелирные изделия, бывшие гордостью Оэза, закупались по высокой цене. И хотя экономика графства опиралась на Розенхайм, мы поддерживали баланс, чтобы она не превратилась в полную зависимость.

Та же политика касалась Белфорта и Эссенбаха.

Белфорт, богатый каменоломнями, снабжал Розенхайм стройматериалами. А с вхождением Безансона в нашу экономическую зону он должен был стать важным перевалочным пунктом на пути между двумя городами.

Эссенбах же всегда был аграрным краем, но сильно пострадал от чудовищных объемов производства сельхозпродукции в Розенхайме. Поэтому им пришлось сосредоточиться на тех культурах, которые мы не выращивали.

Благодаря сухопутному сообщению со Страсбургом и близости к реке Майн, они неплохо жили за счет посредничества в торговле. Однако болезнь графа Эссенбаха обнажила скрытые проблемы.

— Наследник рода Биллинген жаден и при этом безнадежно бестолков, — произнес Фрид.

— Мне докладывали, что он пытался обложить пошлинами товары из Розенхайма, но потерпел неудачу.

Я не придал этому большого значения: объем отчетов, которые я просматриваю за день, колоссален. Однако Фрид всерьез опасался, что преемник Эссенбаха может перейти опасную черту.

Когда мы навели шороху в Страсбурге, дезертировавшие отряды наемников превратились в банды разбойников, разорили юг Эссенбаха и даже напали на Винтенхайм. Нам тогда тоже перепало ни за что.

Я помнил, как мои люди кляли того наследничка, не сумевшего навести порядок. Граф Эссенбах всегда переживал за сына, и, видимо, его воспитание окончательно провалилось. Это сулило головную боль многим.

— Нужно послать ему легкое предупреждение, пока он не натворил дел.

— Даже самый глупый наследник не посмеет проигнорировать предупреждение Гранд-гауптмана.

Фрид заметно приободрился. Похоже, он боялся, что если я решу приструнить род Биллинген, то щепки полетят и в его сторону. Но у меня не было ни причин ссориться с союзниками, ни повода для атаки.

Пока союзник верен, я не предам его первым. Дипломатия должна строиться на доверии, чтобы быть прочной. Даже в мире, где правит право сильного, нужно соблюдать хотя бы видимость чести.

Во время короткой остановки в Оэзе я отправил в Эссенбах письмо с предупреждением и вскоре получил ответ. В нем говорилось, что адресат со смирением принимает предостережение и будет осторожен впредь. Но так ли это на самом деле?

Фрид, просмотрев послание, тоже заметил неладное.

— Судя по неровному почерку, он едва сдерживает ярость.

— Еще бы. Глупец остается глупцом в любой ситуации.

— Эх, в итоге всё пришло к тому, чего я и боялся.

— Пусть Оэзнирк присматривает за Биллингеном.

— …Слушаюсь.

Похоже, величие Биллингенов угаснет вместе со старым графом. Жаль старика, но процветание и упадок – это судьба.

Дом Штрайт тоже не избежит краха, если забудет о своем долге. Чтобы предотвратить такой финал, нужно трудиться не покладая рук. В этом и кроется причина моей одержимости освоением Нового Света.

Покинув Оэз, я направился в Пойзен.

— Это и есть Розенхайм? Как и говорили, место необычайной красоты.