Глава 552

Подготовка к торжествам в честь вступления в Гранаду шла полным ходом, но в то же время по соседству спешно готовились к похоронам. Христианский праздник и исламское погребение – в Альгамбре переплелись два противоположных чувства.

Изабелла и Фердинанд заняли жесткую позицию, заявив, что не могут присутствовать на похоронах иноверца, но я считал, что почтить память усопшего – долг каждого, вне зависимости от религии. К мертвым стоит проявлять милосердие.

Пожалуй, я стал первым европейским монархом, решившим посетить мусульманский обряд. Боабдиль сокрушался, что его отец скончался слишком внезапно, и он не успел прочитать над ним суру «Ясин».

— Смерть уравнивает всех, — произнес он. — Но раз сура не была прочитана, завет Пророка Мухаммеда остался неисполненным. Теперь душа моего отца не сможет уповать на милость и прощение Аллаха.

— О Аллах, прости его.

— О Аллах, будь милостив к нему.

Похоже, именно поэтому те, кто был близок к покойному султану, не отходили от него, вознося молитвы. Исламское погребение оказалось на редкость скромным и простым – разительный контраст с пышными христианскими заупокойными мессами с их сложными ритуалами и богатым убранством.

Имам, стараясь скрыть глубокую скорбь, выразил благодарность за то, что в павшей перед христианами Гранаде позволили провести последний мусульманский обряд. Впрочем, на мой взгляд, особой признательности в его словах не чувствовалось.

— Аллах акбар.

Стоя перед телом, имам начал обряд, обратившись лицом к Мекке. Читая Аль-Фатиху, первую главу Корана, он возносил хвалу Аллаху и молился за Пророка Мухаммеда. После этого четырежды прозвучало: «Аллах акбар».

Я с самого начала приказал писцу фиксировать все детали мусульманского обряда. В христианском мире ислам презирали как дьявольское идопоклонство, но я уважал иные культуры.

Тем не менее многие остались недовольны тем, что [Защитник христианства] присутствует на похоронах иноверца. Упрямые иберийские священники-фундаменталисты вовсю трубили о том, что я оскверняю христианские ценности.

Эти фанатики, призывавшие к возврату к истокам, без тени сомнения поносили и папский престол, ставший в их глазах псом реформ, и меня – живой символ этих перемен. Упрямство до последнего, даже с ножом у горла – вот, видимо, и вся суть их идеалов.

Ничем не лучше «конфуцианского Талибана».

Когда похороны завершились и миновали три дня траура, семья Боабдиля вместе с верными мусульманами, поддерживавшими династию Насридов, покинула Гранаду. Чтобы они благополучно добрались до Малаги, я выделил им в сопровождение Орден Рыцарей Шторма.

— Герцог, неужели нельзя просто изгнать иудеев и мавров из Гранады?

Голос королевы Изабеллы звучал резко. Обычно мягкая и добрая, она не знала сострадания, когда речь заходила об иноверцах. Впрочем, для иберийца неприязнь к ним была естественной.

Мавры правили здесь столетиями, и для христиан, оттесненных на север, они были заклятыми врагами. Враждебность Изабеллы, воспитанной в строгой вере и догматах, была предсказуема.

— Раз уж мы подписали Гранадский договор, я обязан защищать всех иудеев и мавров, живущих здесь. Несмотря на разницу в вере, я буду править ими как подданными Гранады.

— Но они иноверцы! Немыслимо, чтобы христианский государь покровительствовал им.

— Должен ли я спрашивать позволения у Вашего Величества в вопросах управления Гранадой?

Я посмотрел на королеву, слегка надавив авторитетом, и она осеклась. Мой взгляд ясно давал понять: черту переступать не стоит. Король Фердинанд, до этого безучастно наблюдавший со стороны, решил вмешаться.

— Дорогая супруга, я понимаю твои чувства, но это земля герцога Гранады. При всей незыблемости Кастильского эдикта не забывай, что Его Светлость Герцог – человек Империи.

Между мной и Изабеллой так и веяло холодом, но Фердинанд так и сиял, довольно улыбаясь. Его игра была настолько очевидной, что я невольно усмехнулся. Что ж, пора и мне раскрыть карты.

— Я не только усмирил Гранаду, но и разгромил пиратов-иноверцев, угрожавших южным проливам Иберии. Я вступил в войну как [Защитник христианства], чтобы обезопасить этот край, но я верю, что вы оба понимаете, каких колоссальных средств мне это стоило.

— Кто же не знает о ваших подвигах ради мира в Иберии, герцог? — Отозвался Фердинанд. — Именно поэтому моя супруга и жалует вам титул герцога Гранады в качестве награды. Или у вас есть иные пожелания?

Фердинанд смекнул, что одним титулом я не удовлетворюсь. Зажатая между Иберией и Магрибом, Гранада сама по себе не была такой уж ценной добычей.

Если не считать дворца Альгамбра, здесь были лишь оливковые рощи да палящее солнце. Но если добавить к ней Севилью и Кордову, ценность этих земель возрастала в десятки раз.

— Я считаю, что Испалис и Кордова должны войти в состав герцогства Гранада.

— Испалис и Кордова? Хм… даже не знаю, что скажет моя дорогая супруга… — Фердинанд перевел взгляд на Изабеллу. Все важные решения в Кастилии принимала она, и муж не имел права вмешиваться. Как я и ожидал, лицо королевы окаменело.

— Вы требуете невозможного, герцог. Неужели вы забыли, что мы связаны кровным союзом?

— Союз союзом, но расчеты должны быть точными, не так ли? Я с самого начала рассчитывал на Испалис и Кордову. Однако я не требую передать их немедленно. Это ударило бы по престижу Вашего Величества и дурно сказалось бы на моей репутации.

— …

Похоже, Изабелла видела во мне обыкновенного грабителя. Но учитывая кровь, пролитую моими воинами в этих далеких краях, довольствоваться одной Гранадой я не собирался. Свое нужно забирать.

— Отдайте их как приданое принцессы Хуаны. В таком случае никто не усомнится в законности этой передачи.

— Как приданое? — Изабелла задумалась. — Это… стоит обсудить.