Глава 760

— Великий кайзер! Почему вы уходите!

— Правителем Федеративной Империи может быть только кайзер, и никто иной!

— Не бросайте свой народ! Молим, пересмотрите решение!

Никогда бы не подумал, что услышу в Люксембурге эти истошные вопли «Смилуйтесь, государь!», которые обычно звучат в исторических драмах. Чо Гванджо, наблюдая за этой сценой, даже утирал слезы, приговаривая, что весь мир жаждет и дальше оставаться под мудрым правлением его величества.

Не сотни – десятки тысяч людей ежедневно собирались на площади, протестуя против отречения. Кто-то взывал к моей милости, захлебываясь слезами, кто-то сокрушался так, будто рушится мироздание. Настоящее столпотворение.

Когда я передавал Люксембург Адольфу, ничего подобного не было. Но стоило мне заявить об уходе с поста кайзера Федеративной Империи, как народ поднялся словно растревоженный рой. Честно говоря, зрелище было величественное.

Протесты охватили не только Люксембург, но и все крупные города. Это уже напоминало масштабную всеобщую забастовку, однако Адольф в этом хаосе не терял самообладания. Он негромко заметил:

— Это лишь доказывает, отец, что вы правили миром мудро. Я очень вами горжусь.

— В другом смысле это тоже проблема. Если ты взойдешь на престол кайзера сейчас, груз ответственности будет просто непомерным, не находишь?

— Я был готов к этому еще тогда, когда стал королем Люксембургской федерации. Но вы ведь и сами понимаете, не так ли?

Взгляд Адольфа стал острым. На самом деле эти митинги против отречения были политической провокацией некой организации, использовавшей искренние чувства простых людей. Их целью было надавить на Рудольфа, будущего монарха.

Адольф, который через Центральное информационное управление видел внутреннюю и внешнюю ситуацию насквозь, разумеется, понимал подоплеку этих сборищ. Однако никто не ожидал, что протесты разрастутся до таких масштабов.

А все потому, что люди действительно не хотели, чтобы моя эпоха завершилась.

— Народ – это дети, а кайзер – их отец. Когда отец собирается уходить, долг детей – удерживать его. Говорят, чтобы признали тебя, нужно прежде научить их почитать родителей. Я существую лишь потому, что есть мои предки. Поэтому сыновнее почтение всегда считалось высшей добродетелью.

— Весьма универсальный конфуцианский взгляд. Значит, люди видят во мне отца?

Точка зрения на народ, предложенная Чо Гванджо, звучала складно. В это время Рудольф, глядя с фасада на толпу, кипел от амбиций. Весь в деда – решительный и смелый.

— Дедушка, я тоже хочу стать таким кайзером, против ухода которого люди будут так же яростно протестовать.

— Если будешь всегда думать о том, что нужно сделать для народа, ты станешь уважаемым кайзером.

— Я буду стараться еще усерднее. Ах да, и с Мари буду ладить, конечно.

— Когда в доме мир, тогда и в государстве покой. Ты все делаешь правильно.

От моей похвалы Рудольф смущенно улыбнулся.

Впрочем, этот мальчик вовсе не был наивным простаком.

— Но я понимаю, что народ любит не меня. И знаю, что кое-кто использует простых людей, чтобы давить на меня. Дедушка, позвольте мне самому разобраться с ними.

— О, вот как? Справишься?

— Я ведь внук великого кайзера.

Рудольф самоуверенно усмехнулся. Что ж, наследнику рода Штрайт полагается иметь такую выправку и уверенность. Это станет надежной опорой для его чистых амбиций.

— И как же ты собираешься с ними покончить?

— Наверное, вернее всего будет задействовать Центральное информационное управление?

— Хм, напоследок дед преподаст тебе урок политических интриг.

При слове «интриги» лицо Рудольфа стало серьезным. Интрига – это достижение цели любыми, порой незаконными способами. Мне мало чему оставалось учить Рудольфа, но в этом вопросе наставление было необходимо.

— Верный слуга Дирк приветствует ваше величество.

Дирк Рюттер ван Бастен, верно служивший Федерации долгие годы, шел тяжело – его поддерживал под локоть Макиавелли, член совета Люксембурга. Ноги Дирка пострадали от рук фанатиков-штрайтистов.

Когда-то Дирк был первопроходцем штрайтизма. А Никколо Макиавелли – человеком, написавшим «Государя», взяв за модель меня. Он также создал «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», и я классифицировал его как политического философа.

Вот почему я ценил реалистичную политику Макиавелли выше идеалистических концепций Аристотеля или Фомы Аквинского. Мир изначально был полон обмана, лжи и грязи.

Каждый действует ради своей выгоды, не брезгуя подлыми средствами. Я, начинавший с самых низов, насмотрелся на эту изнанку вдоволь. Поэтому я и стремился к политике реализма.

Впрочем, я не отвергал идеализм. Я считал его маяком, указывающим путь. Конечной целью, к которой стоит стремиться. И мое отречение тоже было своего рода актом идеалистической политики.