Глава 335. Лэнселот

В империи наконец-то наступил последний день 962-го года.

Этой поздней ночью в принадлежащей Двэйну торговой лавке продавались изобретенные им фейерверки. Они стали самым популярным товаром на территории императорского дворца. Все сбегались сюда и закупали эти фейерверки целыми арбами.

Помимо этого, Двэйн отдал приказ на фабрике поскорее изготовить специальные небольшие фейерверки на продажу простым людям.

Конец уходящего года был радостным периодом в жизни Двэйна, потому что в его карман как будто с неба сыпались золотые монеты. И вместе с ним все это время торговал очень веселый паренек Джайлс.

В этот вечер весь императорский дворец сиял огнями, и было очень светло, как будто днем. Законодательная коллегия императорского дворца опубликовала новый приказ, в котором говорилось, что нужно собрать воедино все фейерверки и создать самый мощный фейерверк для императорского дворца. Он должен был быть мощнее, даже чем фейерверк, созданный Двэйном в честь дня рождения Богини Света.

Наблюдая за праздничными огнями на площади императорского дворца, Двэйн решил не идти на праздничную церемонию, даже не смотря на то, что сегодня там соберется много известных семейных кланов. Он, сославшись на болезнь, остался дома.

Он один сидел на краю самой высокой крыши резиденции Герцога и болтал своими ногами в воздухе. Рядом с ним стояла фляга с первоклассным вином. И хотя этой ночью был сильный мороз, кажется, это мало волновало Двэйна. Напротив, все это приходилось ему по душе.

— Вот и снова Новый год… и снова я один… — Двэйн, вздохнув, взял флягу и сделал один глоток, после чего рассмеялся и, уставившись глазами в звездное небо, громко закричал. — C Новым годом!

Двэйну вдруг стало сильно одиноко. Хотя вроде бы казалось, что в этом мире он существует уже много лет, и все стало ему совсем привычным. Он уже привык считать себя жителем Роланда, однако как гласит пословица: в каждый праздник особенно много думаешь о близких!

И только в такие минуты чувство полного одиночества, словно душа умершего, вырывается наружу. И эти ежеминутные напоминания внутри себя: я с людьми этого мира ничем не связан!

Быть может, все это вздор.

Поначалу Двэйн думал, что он единственный, кто вернулся из прежнего мира, однако сейчас ему уже казалось, будто он прожил здесь всю свою жизнь. Арагон… Двэйн…

Если так поразмыслить, один в этом мире. Нужно обладать многим, чтобы суметь оказаться здесь.

— Я ли это… или не я? – рассмеявшись, Двэйн вспомнил древнего китайского философа Чжуан-цзы, которому когда-то приснился сон, как он обернулся мотыльком, и уже не понимал, кто он есть на самом деле.

Где-то вдалеке на одной из улиц раздался оживленный крик.

И только это помогло Двэйну отвлечься, разбить пустые сомнения действительностью. Все равно уже оказался здесь… К чему все эти непонятные страдания, которые часто бывают у юных особ?

Он взглянул на уличный квартал… Все люди находились в праздничном расположении духа.

Сегодня даже все слуги Герцога сменили свою одежду.

Раздавшийся вдалеке звук фейерверка, снова прервал мысли Двэйна.

— Сколько же людей знают, что я создал эти фейерверки не ради денег, — Двэйн тихим голосом прошептал. — Я создал их, потому что они напоминают мне о моем прежнем мире.

Когда человек долгое время находится в уединении, то вся эта оживленная толпа не может не вызывать у него интереса. Если человек принимает все близко к сердцу, то в такие моменты он обычно закрывается внутри себя.

Только вот Двэйн… Он допил вино и швырнул флягу с крыши, засмеялся:

— Глупый, глупый!

Вслед за тем он плавно взлетел с крыши и опустился на землю, развернулся и пошел быстрым шагом.

Он вернулся в свою резиденцию. Слуги, увидев хозяина, сразу замерли на своих местах.

Двэйн слегка улыбнулся и быстро прошел мимо. Дойдя до ворот, он услышал звуки фейерверка, и в его сердце как будто что-то сильно ударило.

Он махнул рукой и приказал телохранителям оставаться на своих местах.

— Я один пойду прогуляюсь, не нужно за мной ходить… хм…

Когда он сказал это, то вдруг обратил внимание на одно юное трусливое лицо, стоявшее за версту от него. Двэйн, засмеявшись, приказал: