Глава 93: Девяносто три
Уткнувшись подбородком в колени, она неотрывно следила за тем, как над котлом клубится желтоватый пар. Закрепляющее зелье бурлило в своей финальной стадии кипения — после этого ему предстояло томиться на медленном огне долгих тринадцать часов. Где-то на фоне мерно и тихо тикал таймер, отмеряя уже десятый раз, когда она украдкой бросала взгляд на два кресла в противоположном конце комнаты.
Дзинь!
Она выпрямилась, спустила ноги на пол и добавила в варево ровно восемь капель гвоздичного масла. Пар мгновенно приобрел ржавый оттенок. Она снова откинулась назад, и ее взгляд упал на стопку тетрадей на пружинах, сиротливо ютившихся на краю бюро.
Все еще уязвленная его категоричным отказом признать ее поэтический дар, она решила сочинить авторскую эпиграмму, чтобы украсить ею форзацы; пятистишие, растянутое на все пять томов:
О, скудоумный, бледнолицый негодяй!
Поэзии моей ты крылья обкромсал,
Но эго моего, увы, не растоптал.
Чего не скажешь о твоем плече больном —
Смердящей ране, где душа сгниет потом.
Рядом с тетрадями покоилась ее камера.
Движущиеся колдографии существовали давно, как и говорящие или даже поющие пергаменты, но почему-то никто до сих пор не попытался объединить эти два явления. А что, если наложить на камеру простейшие чары звукозаписи? Удержатся ли они, пока она будет вымачивать пленку в проявителе? И если сработает, сможет ли она создать аппарат, способный записывать более длинные отрезки времени? Сможет ли заснять целую вечеринку, весь вечер напролет? И уместится ли вся эта запись после проявки на одной-единственной карточке, словно плоский, размером с ладонь, телевизор?
…Та полугазообразная субстанция в Омуте памяти позволяла полностью погрузиться в воспоминание. Но что, если бы образ можно было как-то вывести на поверхность? Она могла бы пропустить сквозь него луч света. Могла бы создать камеру-обскуру, которая позволила бы ей смотреть собственные воспоминания, спроецированные прямо на стену. И не только прожитые моменты, но и воспоминания о снах. Путешествие бабочки, обретшее кинематографическое воплощение. Cinéma de Granger. Величественная драмеди Гермионы…
Дзинь!
Она убавила огонь и накрыла котел крышкой.
Она укладывала волосы в то время, как Маклагген ужинал со своим дядюшкой Тибби, плетя какую-то насквозь фальшивую байку и пуская под откос всё, ради чего она так упорно трудилась.
Что ж, она успела уложить лишь одну сторону, прежде чем ей потребовался перерыв — руки взмолились об отдыхе с весьма пылкой настойчивостью. Она бесцельно бродила по квартире, и неведомая сила неизбежно заставляла ее приоткрывать дверь кабинета, чтобы бросить взгляд на два их кресла каждый раз, когда она проходила мимо.
Внезапный перезвон колокольчика заставил ее сорваться с места.
На письменном столе Прытко Пишущее Перо проворно строчило по пергаменту:
Финниган здесь.
Это вмиг развеяло ее страхи о том, что чары не выдержат проверки большими расстояниями. Но широкая улыбка, расплывшаяся по ее лицу, была вызвана исключительно тем, как живо она представила себе выражение его лица, наверняка сопровождавшее эту короткую строчку.
Прошептав нужные заклинания, она вместе с парящим пергаментом вернулась в спальню, где снова встала перед зеркалом и перекинула на грудь оставшуюся половину волос.
— Отлично. Он уже начал обустраивать бар?
— Я хочу выставить его Финни-вон.
Голос Драко, казалось, бархатом обволакивал ее. Она живо представила, будто он сейчас находится прямо здесь, в комнате, вальяжно раскинувшись на кровати и лениво наблюдая за тем, как она собирается.
— И долго ты вынашивал эту шутку? — спросила она.
— Эмоцию или jeu de mots?
— Учитывая твое искрометное остроумие, Драко, не думаю, что между ними была хоть какая-то пауза.
Заставило бы это его улыбнуться? Той самой едва заметной, лукавой усмешкой, оставляющей крошечные морщинки-скобки в уголках губ. Улыбкой в скобках. Мимолетная ремарка, предназначенная только для неё одной.
На какое-то время повисла тишина.
Наконец, когда волосы стали безупречно гладкими и блестящими, она медленно покружилась перед зеркалом. Они отросли до совершенно непрактичной длины. Заведя пряди за уши, она скользнула ладонями вниз, пока они не обхватили шею, и пристально всмотрелась в собственное отражение.
Вот как выглядел ее список дел после того, как Контракт с эльфами будет наконец принят:
1. Откупорить ту самую, давно позабытую бутылку джина.
2. Сделать стрижку.
— Мерлин, да он не затыкается. В жизни не слышал более омерзительного голоса. Его нижний регистр точь-в-точь повторяет звук, который издала жаба Лонгботтома, когда Гойл уронил на нее мешок Смердолуковиц.
— Что?! — взвизгнула она.
— Я вышвырну его. Это невыносимо. Я имею в виду, что фундамент этого здания попросту не выдержит подобных частот.
— Что случилось с жабой?!
— А ты как думаешь? Ее расплющило.
— Что-о-о?!
Она буквально видела собственное выражение лица со стороны. Выражение ее лица могло бы показаться комичным, если бы она не была так искренне, до первобытной дрожи шокирована.
— Кто-то пришел — наверное, доставка еды. Грейнджер, будь добра, поторопись, ладно? Иначе я уроню что-нибудь соразмерно тяжелое на твоего любимого бабника.
О боже, а что, если он говорил все это прямо при Симусе? Что, если он настроил пергамент так, чтобы тот вслух озвучивал все ее ответы? Ну конечно, он так и сделал. Он бы ни за что не упустил такой возможности. Абсолютно точно.
Но она ведь не сказала ничего злого или оскорбительного, верно?
Бедный маленький Тревор…
— Фините, — прорычала она, позволяя пергаменту безвольно упасть на туалетный столик.
Ее простой черный топ оставлял желать лучшего, поэтому она порылась в гардеробе, пока не отыскала мамин шарф, сохранившийся еще с тех пор, когда та была в возрасте Гермионы, — мягкий шелковый фуляр с ярким, цветастым узором пейсли. Она небрежно обернула его вокруг шеи.
Камера и тетради плавно перекочевали в расшитую бисером сумочку. Ботинки были зашнурованы. Одежда надежно защищена чарами от сажи…
В углу гостиной Тео и Драко громоздился огромный граммофон, свет бра был приглушен, безвкусно-вычурная лампа-ракушка горела ярким светом, а все тяжелые портьеры были широко раздвинуты. Стеклянная стена позади плоского бюро окрасилась в сочные цвета заката. Богиня ночи Нюкта уже натягивала свою темную шаль на линии горизонта — ей требовалось еще немного времени, прежде чем она постучится в окно, чтобы присоединиться к собравшимся.
Их столовая оказалась столь же колоссальной по размерам, причем иллюзия простора усиливалась тем, что всю мебель сдвинули с прохода. Длинный обеденный стол прижали к стене, и Драко, стоя к ней спиной, деловито сервировал изысканный фуршет с закусками. У соседней стены Симус вовсю обустраивал импровизированный бар. Он-то и заметил ее первым.
Двигаясь с прискорбной стремительностью, Финниган в мгновение ока сгреб ее в охапку.
Поверх его плеча она увидела, как резко развернулся Драко. Его взгляд метал громы и молнии — так смотрит человек, который был глубоко раздосадован собственной правотой и искренне не мог поверить, что умудрился оказаться в столь премерзком расположении духа.
Гермиона высвободилась из объятий.
— Привет, Симус. На этот раз выбор весьма внушительный, м-м?
Драко решительным шагом направился к дверям.
— Оу, ну еще бы ты не заметила! В тех ярких бутылках — уже готовые коктейли, а видишь вон ту, фиолетовую? Это черносимородиновая маргарита, специально для…
— Грейнджер, ты нужна на террасе, — донесся с порога голос Драко.
Нет, он не просто сказал. Он постановил.
А затем удалился вальяжной походкой с непоколебимой уверенностью того, кто привык, что его приказы всегда беспрекословно исполняются.
Симус презрительно скривился.
— Я сейчас вернусь, — пробормотала Гермиона и поспешила вслед за любовью всей своей… вслед за Драко.
Согревающие чары — ее согревающие чары, пробужденные к жизни его магией, — ласково встретили ее на террасе. Количество виндзорских кресел было преумножено магией, повсюду небрежно расставлены столики и пепельницы, а над головами парили десятки пока еще не зажженных бумажных фонариков. Чуть выше соблазнительно колыхалась шаль Нюкты, продолжавшей свое эффектное, помпезное шествие к земле.
— Я решил предоставить почетное право зажечь лампы нашему местному пироманьяку, — произнес Драко, и в его глазах больше не было и следа ярости.
Гермиона внезапно вспомнила, что вообще-то сердиться здесь должна была она.
— Ты убил Тревора!
Он посмотрел на нее с абсолютно искренним недоумением.
— Жабу Невилла, идиот!
— А-а, — выдохнул он на одной совершенно плоской ноте. — Не я его убил. Его убил Гойл. И вообще, в слове «убил» кроется изрядная доля несправедливо приписанного умысла. Это не было преднамеренным амфибицидом. Скорее, непреднамеренное жабоубийство. Гойл не имеет привычки смотреть, куда швыряет вещи… как, впрочем, и перед любым другим действием.
Она издала полный нетерпения звук, который даже близко не передавал всю бурю эмоций, бушевавшую в ее душе.
— Здесь нет места для оправданий. Амфибиубийство есть амфибиубийство. Боже, Невилл будет просто раздавлен!
(Как бы ей ни хотелось, она не стала озвучивать — и уж тем более причитать во весь голос — вертевшиеся на языке слова: Твой жабёныш прихлопнул жабу Невилла!)
— Он уже в курсе. Я сам сказал ему, еще в те незабвенные дни, когда Хогвартс был сущим адом. Хочешь знать, что он ответил?
— И что же? — огрызнулась она.
— «Так ему и надо, нечего было постоянно сбегать».
— Он бы в жизни такого не сказал!
Она подалась вперед и звонко шлепнула его по груди, прежде чем успела сообразить, что делает. Драко опустил взгляд на свою грудь, и его брови поползли вверх. Затем он перевел взгляд на ее провинившуюся руку, следом — на нее саму и стал с издевательским предвкушением ждать, когда же Хранительница Добродетелей осознает свое злодеяние.
— И тем не менее, он именно так и сказал, — наконец протянул Драко. — И, справедливости ради, на тот момент его только что знатно выпороли, и он истекал кровью в десяти разных местах.
Бедный Невилл. Бедный, бедный Тревор. Она так надеялась, что он проживает свою лучшую, счастливую жизнь где-нибудь у Черного озера, беззаботно плескаясь в воде вместе с другими бородавчатыми земноводными друзьями, которые…
— Грейнджер.
— А?
— Фонарики.
— Точно.
Она повернулась, чувствуя себя совершенно растерянной.
— Не понимаю, почему ты так расстроена, — подал голос Драко, пока она задумчиво разглядывала фонари. — Видишь ли, Грейнджер, фишка в том, что все жабы… они ведь рано или поздно квак…
— Нет! — она резко развернулась, в ярости тыча в него пальцем. — Даже не смей.
Он улыбнулся. Той самой улыбкой в скобках.
Он мог бы перехватить ее руку, притянуть к себе и поцеловать. Мог бы сказать: «Привет, Грейнджер. Мы ведь сегодня еще даже не поздоровались».
На что она, возможно, ответила бы: «Что ж, это совершенно никуда не годится». И поцеловала бы его еще крепче.
Она была бы совершенно не против, если бы все случилось именно так.
Тяжело вздохнув, она повернулась обратно к фонарям, и ее следующий вздох, едва слышный, сорвался с губ, когда тихие шаги Драко окончательно растворились в небытии.
Она сделала слабую попытку проявить художественный вкус, чередуя красное, белое и синее пламя, но, осознав, что общий вид получается чересчур патриотичным, и тут же перекрасила все огоньки в синий. Несколько мгновений она завороженно смотрела вверх, на свою собственную галактику из пылающих синих звезд-колокольчиков, задаваясь вопросом: не разовьют ли они комплекс неполноценности у Нюкты, чьи родные звезды на ночном небе были такими блеклыми, далекими и так неторопливо проступали во тьме.
— Я ДОМА! ФИННИГАН, ДРУЖИЩЕ, ГДЕ ГУЛЯНКА?
Гермиона решительным шагом прошествовала в коридор, пошла на звуки гвалта и с разбегу врезалась в Тео в тот самый миг, когда заметила его прямо у дверей спальни. Обхватив его за талию, она почувствовала, как внутри зарождается, ширится и подступает к глазам обжигающий прилив эмоций.
— Снова? — поинтересовался он, звуча при этом до возмутительного весело.
— Да, — выпалила она. — Это будет повторяться с завидной регулярностью вплоть до твоего отъезда. Так что, будь добр, смирись.
Он тихонько рассмеялся, но она упрямо продолжила:
— Это, конечно, прекрасно, что ты так беззаботно относишься к своему отъезду, но я, так уж вышло, твой верный друг, который вообще-то тебя любит…
— Придержи своих гиппогрифов! Да как ты смеешь?
Шутливой тирады она искала — шутливую тираду она и получила. В какой-то момент Драко, выходивший из столовой, тоже оказался втянут в эту перепалку, к своему глубочайшему недоумению, а закончилось всё тем, что Тео поцеловал её в макушку и захлопнул дверь прямо у неё перед носом.
Он не показывался вплоть до прибытия первых гостей, а когда наконец вышел — в полосатой рубашке-поло, — то одарил её такой широкой ухмылкой, что в сочетании с гладко выбритыми скулами и аурой беззаботности он вдруг показался ей таким невыносимо юным. Эта ухмылка стала луной для бушующего прилива её слез: Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ, бросила ему камеру и отвернулась.
Коридор представлял собой темную полосу: слегка голубоватую с одного конца из-за просачивающегося с террасы света, бледно-золотистую в центре и вновь голубоватую ближе к спальням — от заколдованных цепей на дверях.
Дин и Джек притащили внушительную стопку пластинок и оккупировали место у граммофона, безапелляционно провозгласив себя диджеями этого вечера. Первая же строчка открывающей песни — «эта постель пылает от страстной любви» — вызвала шквал одобрительного хохота, а фраза «она кончает, только когда сверху» спровоцировала резкий скачок числа желающих немедленно налить себе вторую порцию выпивки.
Прислонившись к перилам на террасе с черносмородиновой маргаритой в руке и лениво размышляя о забавном сходстве в кончинах Тревора и Беллатрисы — Смерть и впрямь великий уравнитель, — Гермиона вдруг выцепила взглядом макушку цвета грязного блонда. Луна не числилась в списках приглашенных — её вообще не должно было быть в городе…
Она шагнула в гостиную как раз в тот момент, когда из камина появились Рон и Гарри. Первый скривил лицо и раздраженно прошел мимо неё, второй же остался стоять, выглядя совершенно убитым горем.
Гермиона решительным шагом прошествовала в коридор, пошла на звуки гвалта и с разбегу врезалась в Тео в тот самый миг, когда заметила его прямо у дверей спальни. Обхватив его за талию, она почувствовала, как внутри зарождается, ширится и подступает к глазам обжигающий прилив эмоций.
— Снова? — поинтересовался он, звуча при этом до возмутительного весело.
— Да, — выпалила она. — Это будет повторяться с завидной регулярностью вплоть до твоего отъезда. Так что, будь добр, смирись.
Он тихонько рассмеялся, но она упрямо продолжила:
— Это, конечно, прекрасно, что ты так беззаботно относишься к своему отъезду, но я, так уж вышло, твой верный друг, который вообще-то тебя любит…
— Придержи своих гиппогрифов! Да как ты смеешь?
Шутливой тирады она искала — шутливую тираду она и получила. В какой-то момент Драко, выходивший из столовой, тоже оказался втянут в эту перепалку, к своему глубочайшему недоумению, а закончилось всё тем, что Тео поцеловал её в макушку и захлопнул дверь прямо у неё перед носом.
Он не показывался вплоть до прибытия первых гостей, а когда наконец вышел — в полосатой рубашке-поло, — то одарил её такой широкой ухмылкой, что в сочетании с гладко выбритыми скулами и аурой беззаботности он вдруг показался ей таким невыносимо юным. Эта ухмылка стала луной для бушующего прилива её слез: Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ, бросила ему камеру и отвернулась.
Коридор представлял собой темную полосу: слегка голубоватую с одного конца из-за просачивающегося с террасы света, бледно-золотистую в центре и вновь голубоватую ближе к спальням — от заколдованных цепей на дверях.