Глава 101

Чтобы помешать ему совершить самоубийство, руки А’Аня были скованы у него за спиной, а его тело было приковано цепями к стене, так что он мог передвигаться лишь на небольшое расстояние.

Перед ним стояла особенная еда, и пока он хотел ее съесть, он мог просто наклониться и съесть ее.

Конечно, обычно никого не волновало, ест он или нет.

Когда его только что арестовали, он страстно желал получить дозу яда, которая освободила бы его.

Если бы в это время перед ним поставили такое особенное блюдо, он съел бы его без колебаний.

А’Ань молча посмотрел на глиняную миску, стоявшую перед ним, в ней был обычный с виду суп.

Как и в случае с обычными блюдами, несколько овощных листьев плавали в супе и тихо застывали там.

Все должно быть кончено, это конец для теневого стража, сказал себе А’Ань.

Он прожил достаточно долго, было ли еще что-то, что он не мог отпустить, когда даже А’Ян уже не было в живых?

Он хотел опустить голову, но его шея почему-то оставалась напряженной.

Время проходило мало-помалу, и он не знал, чего именно ждет. Он только всегда смутно предчувствовал, что в глубине тюремного коридора рано или поздно раздастся скрип инвалидной коляски.

Это был просто человек, который не имел к нему никакого отношения, но по какой-то причине А’Ань всегда хотел увидеть его снова.

Он хотел увидеть человека, который всегда приходил к нему ночью, сидел в инвалидном кресле, смотрел на яркую луну за окном и молча слушал то, что он говорил. Возможно, то, что он сказал этому человеку за последние несколько дней, окажется больше того, что он когда-либо сказал за всю свою жизнь. Так что, по необъяснимой причине, ему хотелось поговорить с ним снова.

А’Ань горько улыбнулся: о чем я только думаю, оказывается, я еще более глуп, чем эта дурочка А’Ян.

Знакомый и размеренный звук отчетливо раздался в камере. Это был звук колес деревянного инвалидного кресла, катящегося по каменному полу камеры.

А’Ань поднял голову, и в поле его зрения медленно появилась фигура, сидящая в инвалидном кресле. Мужчина перегнулся через решетки камеры и посмотрел на него.

На этот раз он пришел не один, его сопровождали два человека, одним из которых была девушка А’Цзя, которая раньше пытала его, а другим был Чэн Цяньюй, правитель Царства Цзинь.

Все трое открыли тюремную дверь и вошли в его камеру, рассматривая пленника, неподвижно сидевшего в тени.

«Что бы ни говорил господин Чжоу, такого убийцу из вражеской страны нельзя так просто отпускать.» – сказала своему господину женщина по имени А’Цзя: «Мой господин, я считаю, то, что предложил господин Чжоу, абсолютно неприемлемо.»

Чжоу Цзыси выглядел очень смущенным, но все же спросил: «Этот человек имеет ко мне некоторое отношение, пожалуйста, простите меня. Он так долго пробыл в тюрьме нашей Великой Цзинь, что его хозяин больше не будет ему доверять.

Даже если вы отпустите его, он не сможет вернуться туда, где находился раньше.

Я дам ему немного денег, чтобы он смог уехать отсюда.»

А’Цзя сказала: «Он — убийца, и, согласно обычной практике, даже если мы хотим сохранить ему жизнь, сухожилия на его руках должны быть перерезаны, а боевые искусства отменены.»

«А’Цзя.» — Чжоу Цзыси выказал свое неодобрение.

А’Цзя в глубине души закатила глаза, чувствуя, что великодушие этой доброй матери выше даже милосердия Небес.

Позволить… мне уйти?

А’Ань, казалось, услышал только эти несколько слов.

Его взгляд невольно упал на миску с супом, который уже наполовину остыл перед ним.

Чэн Цянье опустилась перед ним на колени, некоторое время смотрела на него, а затем перевела глаза на миску с холодным супом.

Внезапно она протянула руку и забрала миску.

«А’Цзя, посмотри, есть ли с этим какие-нибудь проблемы?»

А’Цзя была немного озадачена, поэтому вытащила серебряную иглу и погрузила ее в суп в миске. Сверкающая серебряная игла мгновенно покрылась слоем угольно-черного цвета снизу доверху.

На этот раз А’Цзя на самом деле потеряла лицо. Она вышла из камеры и крикнула: «Все сюда!»

В тюрьму, за которую она отвечала, проникли вражеские шпионы, что заставило ее одновременно устыдиться и разозлиться.

Тюремщики поспешили отозваться на зов А’Цзя.

Чэн Цянье в камере посмотрела на оцепенелого юношу перед собой.

Эти люди были лишены своей природы с самого раннего детства, и стали смертоносными клинками для своих хозяев.

Они каждый день балансировали на грани жизни и смерти, и даже если они попадали в руки врага, их хозяин все равно никогда не забывал лишить их жизни.