45. Plausible Deniability

Энакин уже несколько часов работал над Трипио, когда Падме наконец вышла из комнаты. Он был почти уверен, что она давно уже не спала, но сумел не выглядеть полным идиотом — ничего об этом не сказал. Судя по выражению её лица в тот момент, когда она заметила его, она не ожидала, что он проснулся, и это было несколько неловких минут, пока они договаривались о завтраке и готовились к новому дню.

К новому дню сидения взаперти. Втайне.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила Падме, наблюдая, как он готовит завтрак, каким бы он ни был.

— Нет, я просто жду, пока вода закипит, — сказал он ей, открывая и закрывая шкафы, безнадёжно надеясь, что на полках окажется больше вещей, чем несколько тарелок и чашек. Это было бесполезно, но проще, чем смотреть на воду. — Есть предпочтения по чаю?

Он выбрал пряную смесь, которая напоминала ему чай, который готовила ему мать, но он не узнал другие и не был уверен, что именно Падме предпочтёт.

Она, нахмурившись, посмотрела на варианты, а потом указала на тот, который он выбрал.

— Можно этот.

Отлично. Не то, чего она хотела, но ладно.

— Ну… нам нужно выйти и найти другой?

Он не решался предложить это, потому что, хотя и не было категорически запрещено покидать квартиру, им было прямо сказано перемещаться как можно меньше. Но Энакин не был уверен, сочтёт ли Падме, что это безопасно, если он это предложит.

Она не сочла, судя по выражению её лица.

— Всё в порядке. Я не думаю, что нам стоит рисковать быть пойманными за чашкой чая.

В отчаянной попытке вести себя нормально Энакин попытался взглянуть на неё и сказал:

— Ты права. Это не похоже на трёхцветный цветок, волшебным образом посаженный на третьем по величие астероиде на четвёртом кольце второй луны, вращающейся по орбите…

Падме шлёпнула его по руке, усмехаясь.

— Оби-Ван доставит мне столько неприятностей из-за того, что я прочитала тебе это.

— О нет, — пообещал Энакин. — Он не посмеет. Тогда я расскажу тебе о том, что он мне читал.

Улыбка сузила её глаза и помогла скрыть усталые морщинки вокруг них.

— Тебе нравится, когда люди тебе читают? — спросила она, и Энакин был в восторге от её интереса. Интереса к нему.

— Мне нравится, когда что-то рассказывают вслух, — признался он. — Как рассказывала моя мама. И тёти.

И бабушки и дедушки. И другие дети рассказывали друг другу истории. Молодые матери, которые рассказывали своим детям сладкие истории об огнях, которыми были звёзды, как их звали и кого они представляли. Мужчины, которые говорили о своей дневной работе не так, как будто это был навоз, уборка или перетаскивание вещей на складах, а так, как будто они несли бремя миров и приносили домой надежду. Истории о мужестве, доблести. И о повседневных делах.

Энакин помнил их все.

— Есть ли у тебя любимые?

— Да… — У него их было много. Ну, по крайней мере, несколько. Но она, вероятно, никогда раньше не слышала ни одну из них, поэтому, если бы он просто попытался сказать ей, она бы потом попросила рассказать ей эту историю, и это было бы не то, чего он хотел, но… — После завтрака? Истории… им нужно внимание.

Не всем из них. Не всё время. Но для своих любимых, для её первых, Энакин должен был сделать всё правильно. Чтобы рассказать ей правильно, чтобы она могла видеть у себя в голове картины, когда он менял голос, двигал руками, и…

Возможно, они ей не понравятся. Она не подумает, что они волшебные. Что, если он сделает всё неправильно? Он никому не рассказывал историй с тех пор, как рассказал в первый раз Оби-Вану, который улыбнулся, но не понял, и, возможно, это было потому, что Энакин неправильно научился, ему следовало просить маму…

— Энакин? — Она теребила его рукав, желая его внимания, обеспокоенная. — Мне жаль. Я не хотела…

— Нет, — почти крикнул Энакин, поморщился от своего голоса, перевёл дыхание. Он не знал, почему Оби-Ван велел ему медитировать, в половине случаев это не помогало. — Нет, я просто… Прошло много времени. С тех пор, как я кому-то рассказывал. Я мог… — Ему не хотелось этого говорить, но она должна была знать. На всякий случай. — Возможно, я не совсем правильно их понял.

Она не отпустила его рукав и не подошла ближе. Она просто смотрела на него, и взгляд Энакина упал на её губы. Он уже собирался наклониться, когда она сказала:

— Мне бы хотелось, чтобы Шми была здесь.

Мама.

Энакин глубоко вдохнул и попытался улыбнуться.

— Было бы здорово. Хотя нам бы понадобилась ещё одна кровать. Или диван. Или что-то.

— Может быть. — Падме тоже пыталась улыбнуться, но что-то вокруг шаталось. — Когда всё закончится, когда будет безопасно, она сможет прийти сюда. И рассказать истории нам обоим.

Это было похоже на то, как будто искра только что превратилась в огненный шар в груди Энакина. Надежда (и боль, и печаль, и сожаления) горела, он проглатывал слова, он знал, что выглядит как идиот, его губы просто двигались вверх и вниз, пытаясь произнести:

— Правда?

— Она занята в Движении Помощи Беженцам, но она может взять отпуск. — Падме собиралась с силами, её это беспокоило. — И если бы она знала, что ты этого хочешь, она бы сразу пришла, даже если бы была занята.

Энакин понял: она не была в этом уверена. Но Падме верила, что его мама придёт, даже если у неё будут свои дела, только потому, что он этого хотел. Он мог увидеть её. Он мог бы обнять её. Она могла бы прийти.

Мама была свободна. И она хотела быть с ним.