Глава 11. Убийцы

298 год от З.Э. — Нед Старк

— Джендри! Переставляй ноги быстрее. Ты слишком медлителен. Будешь стоять столбом — лишишься головы! — прокричал Родрик Кассель через двор.

На глазах у Неда Робб действительно нанёс удар, который, будь их мечи боевыми, снёс бы Джендри голову прямо поперёк двора. Джендри громко фыркнул и — вместо того чтобы устроить истерику, как сделал бы Теон Грейджой, наблюдавший за происходящим из угла вместе с Родриком, — просто поднял оружие и вновь принял стойку.

— Он хорошо воспринимает советы Родрика, — тихо сказала Санса.

Нед кивнул, но промолчал. Он и не заметил, как Санса встала рядом и принялась наблюдать за происходящим внизу — ещё несколько минут назад, он был уверен, рядом никого не было. Они стояли на зубчатой стене лицом к двору, откуда открывался вид на всё происходящее. Во дворе царила суета: накануне пришло известие, что Хоуленд Рид перешёл Ров Кейлин и прибудет в Винтерфелл до конца текущей луны — а то и раньше, — и потому Нед велел слугам позаботиться обо всём необходимом.

К несчастью, природным даром жены к подобным делам он не обладал, и слуги суетились больше обычного. Он понимал, что его не слишком толковые распоряжения внесли путаницу, с которой им приходилось разбираться самостоятельно. Он также понимал, что как бы ни был равнодушен к помпе и церемониям встречи Хоуленда — и сам Хоуленд едва ли желал бы лишних хлопот, — так было принято. Что, разумеется, нисколько не прибавляло ему рвения.

Он прервал свои размышления, когда мимо мелькнула прядь длинных рыжих волос Сансы.

— Санса, — начал он мягко, поворачиваясь к ней. — Я хотел спросить, не возьмёшься ли ты устроить приём лорда Рида. Без матери я совершенно не знаю, что нужно сделать.

Она обернулась к нему, и по её лицу расцвела улыбка. — Правда, отец?

— Правда. — Он помолчал, краем глаза заметив слугу, пробегавшего через двор. — Боюсь, я так невнятно объяснял, что совсем запутал слуг.

Раньше Санса бросилась бы его успокаивать и возражать. Теперь она лишь бросила на него лукавую улыбку.

— Понимаю, — сказал он. — Что ж, берись за подготовку.

— Спасибо, отец, — тихо ответила она.

Они помолчали и стали смотреть, как фехтуют Теон и Робб. Оба держали деревянные мечи и быстро перемещались по двору; ни один не мог взять верх, хотя в стойке обоих зияли прорехи. Нед слегка поморщился, но беспокоиться не стал — Родрик уже указывал им на ошибки.

— Отец? — тихо сказала Санса, вырвав его из задумчивости. — Джендри знает, кто его отец?

— Я ему не говорил, — ответил он. Потом тяжело вздохнул. — Почему ты спрашиваешь?

Она помолчала и слегка закусила губу — будто не зная, как решиться говорить.

— Говори, Санса, ты всегда можешь сказать мне, что у тебя на уме, — мягко поощрил он.

— Я думаю, он не понимает, почему его поселили в семейных покоях… и что это означает, — наконец произнесла она.

Вот как.

— Ты думаешь, мне стоит ему сказать? — спросил он с любопытством.

Она снова помолчала, и взгляд её скользнул во двор, где Теон и Джендри сходились в поединке. — Я думаю, ему было бы приятно знать, откуда он родом. Понять историю своей семьи, — произнесла она наконец. — Знать, что он — сын твоего лучшего друга, могло бы стать для него утешением. Но не думаю, что ему нужно знать это сейчас — это было бы тяжёлым бременем.

Нед кивнул, и взгляд его вернулся к Джендри, который явно был доволен собой, наконец угостив Теона ударом. — Ты думаешь, он счастлив здесь? — спросил он наконец.

— Конечно, — тихо ответила она. — У него три приёма пищи в день, он учится читать и считать, может проводить время в кузнице, занимаясь тем, что у него лучше всего получается, и общаться с мальчиками близкого ему возраста.

— Он сам говорил тебе об этом?

— Нет, — ответила она. — Но это нетрудно понять, пробыв рядом с ним три луны. Ему нравится компания Робба и Теона — и Теон, думаю, стал лучше от его присутствия.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он с любопытством: сам он не заметил никаких перемен в поведении парня.

Она помолчала и чуть повернулась, бросив на него осторожный взгляд. — С Джоном Теон всегда был груб и колок — а Джон не давал сдачи. Робб смотрит на него снизу вверх и поэтому не одёргивает, когда тот ведёт себя гадко. Но Джендри… у него нет времени на любезности и пустые слова, отец. Он говорит прямо. Несколько раз ставил Теона на место.

— Как Теон реагировал?

Она посмотрела на него с таким выражением — вылитая Кейтилин, — что на мгновение и вправду показалась ему похожей на мать. — Отец, если хочешь знать, что творится у твоих детей, спроси их сам, — произнесла она тихо, но твёрдо. Потом снова обратила взгляд во двор.

Нед посмотрел туда же и увидел, как два слуги столкнулись, и вещи из их рук посыпались на землю.

— Лучше пойду посмотрю, что им нужно, — тихо сказала Санса. Затем повернулась и ушла; Нимерия затрусила следом.

Он смотрел ей вслед, и в душе боролись противоречивые чувства. Она так похожа на мать — и всё же так похожа на него. День ото дня она становилась всё более северянкой. Она и вправду скучала по Северу. И всё же в ней чувствовалось что-то ещё… налёт раздражения, который говорил, что она по-прежнему не совсем счастлива. Заговаривать об этом с ней он не станет. Он и без того достаточно навредил их отношениям на целую жизнь вперёд. Нужно было показывать детям, что он им доверяет. Она сама придёт к нему, когда будет готова, — и, если он прав, с возвращением Арьи ей станет легче.

Он перевёл взгляд на мальчиков во дворе. Теперь Робб и Джендри бились против Теона, который держался молодцом. Железнорождённый двигался взад и вперёд, сжимая меч в безупречной хватке, и — даже с такого расстояния — Нед видел улыбку на лице своего воспитанника. Теон и вправду был отличным мечником — и не менее превосходным лучником.

Он решил поговорить с Теоном. Не сейчас. Но скоро.

— Милорд?

Он обернулся и встретился взглядом с мейстером Лювином.

— Лювин, — начал он и, заметив озабоченное выражение на лице мейстера, спросил: — Что случилось?

— Письмо, — произнёс тот, протягивая свиток ворона. — Из Королевской Гавани.

— Что в нём?

Мужчина моргнул и вздохнул. — Похоже, леди Старк взяла Тириона Ланнистера в заложники и увезла его в Долину, чтобы предать суду за его… действия против Брана. Король требует, чтобы вы немедленно вернулись в Королевскую Гавань и объяснили её поступок.

— Речные Земли за это сгорят, — тихо произнёс он.

— Что вы намерены делать, милорд? — спросил Лювин.

Нед чуть повернул голову, и взгляд его скользнул по детям во дворе и лютоволкам, бродившим вокруг.

Он вздохнул — на этот раз громче. Потом глубоко втянул воздух и уставился на чардрево в богороще — сверху была видна лишь его верхушка.

— Ничего. Мы не делаем ничего.

— Разумно ли это?

— Пусть король пришлёт ещё один свиток, когда этот останется без ответа — вороны ведь не всегда доносят письма. Мне нужно время подумать и составить план, — ответил он, бросив взгляд на мейстера. — Я не могу выступить на юг только потому, что так велел Роберт, — тем более что не понимаю, что думает моя жена. Я не могу отказаться ехать на юг и дать Речным Землям повод объявить меня предателем за то, что я не поддержал их против того, что наверняка обернётся жёстким ответом лорда Тайвина. Наш следующий шаг нужно делать осторожно.

Лювин кивнул. — Мудрое решение, милорд.

— Держите это при себе, — сказал он, хотя это и было излишним. — Не хочу, чтобы дети беспокоились.

— Они скоро начнут спрашивать, где она, милорд.

— Знаю, — ответил он, снова глядя на мальчиков во дворе. — Но пусть ещё немного побудут детьми.

— Как скажете, милорд, — тихо произнёс Лювин. — Я сожгу свиток.

— Благодарю.

Он не обернулся посмотреть, как уходит мейстер, и продолжал смотреть на детей во дворе. На его глазах Нимерия выбежала в открытые ворота и скрылась в Волчьем Лесу; Лохматый Пёсик несся следом. Зрелище вызвало у него улыбку: два лютоволка были ничуть не меньшими смутьянами, чем их хозяева.

Когда они исчезли из виду, он вздохнул — теперь некому было отвлечь его от мысли о чудовищно глупой ошибке, которую совершила жена.

Речные Земли и вправду за это сгорят.

Но он ничего не мог поделать. Он знал свою жену — не поступила бы она так без причины. У Кейтилин были свои недостатки — он не закрывал на них глаза, — но умом она не была обделена. Чтобы решиться на такое… она должна была либо и вправду верить, что Ланнистеры виновны в падении Брана, либо лишиться рассудка. Ни то ни другое Речным Землям сейчас не поможет.

Чем больше он думал о том, что узнал в Королевской Гавани о делах Серсеи и Цареубийцы, тем больше убеждался, что Кейтилин права. Ланнистеры и вправду были за падением Брана. Но он не мог выслать войска на юг, опираясь лишь на собственные слова и без единого доказательства их вины.

Честь обязывала его прийти на помощь роду жены… но какая помощь могла бы не усугубить положение.

Начать войну из-за этого он не мог. Потому что это будет война. Тайвин Ланнистер захочет крови — а Роберт слишком слаб, чтобы его остановить. Невольно в памяти всплыли слова из письма Джона.

«Живое знамя и отцовского дома, и материнского».

Он замер, взгляд его остановился на Джендри во дворе.

Ему нужно поговорить с Хоулендом Ридом.

298 год от З.Э. — Маргери Тирелл

Прежде она никогда не бывала на Севере. Она объездила немало замков и королевств Юга, но Север был для неё новым опытом. Она смотрела на Тюленью Скалу, мимо которой они проплывали, и взгляд её останавливался на людях, глядевших на них сверху.

— Укреплена, — пробормотала она Уилласу, отворачиваясь, чтобы взглянуть на город, к которому они приближались.

Краем глаза она увидела, как брат чуть кивнул. — Укреплена в мирное время. Бабушка была права. На Севере что-то не так, — ответил он вполголоса, не желая, чтобы их услышала стража.

— Он красивее, чем я ожидала, — сказала она погромче, следя, чтобы её слова слышали стоящие рядом матросы, когда они вошли во внутреннюю гавань. — Какое мастерство в этих стенах. Смотри, даже отсюда видно, как они гладкие. Только представь, как выглядит город за стенами. Уверена, это просто чудо.

— Ты хочешь задержаться здесь чуть дольше, чем мы изначально планировали? — спросил он в ответ, зная ответ, ибо почву она уже подготовила.

— Если Мандерли не будут возражать. Всё-таки мы впервые на Севере. Кто знает, когда ещё вернёмся? Целый новый город для исследования, Уиллас.

Он вздохнул. Но она не дала себя обмануть. Она знала, что он уступит её желаниям. Он всегда уступал.

— Кто нас встретит, как думаешь? — спросила она, когда он не ответил.

— Лорд Вилис, полагаю, — ответил он.

Она кивнула — это казалось разумным.

Она с восхищением оглядывала улицы вокруг. Нигде прежде не видела она такого чистого города. Люди были сыты и опрятны. Улицы — ровные, упорядоченные и чистые. Дома покрыты тонкой пеленой влажного тумана, но в остальном — чистые. Всё было, за неимением лучшего слова, чистым. Это так отличалось от Королевской Гавани и от Хайгардена. Хайгарден был прекрасен, но цветы и деревья на внутреннем и внешнем дворах, плющ, взбиравшийся по замковым стенам, придавали ему вид… прекрасный, но даже при идеальной обрезке немного взлохмаченный — у цветов ведь свой нрав. О Королевской Гавани лучше и вовсе не говорить. Но Белая Гавань? Белая Гавань была великолепна.

Мало того: все прохожие встречали Вилиса Мандерли кивками и широкими улыбками — они казались искренне рады видеть наследника Белой Гавани. Сам Вилис Мандерли шёл с не менее широкой улыбкой и, называя многих жителей по имени, коротко перекидывался с ними словом на ходу.

— Расслабься, сестра, — тихо пробормотал Уиллас, когда они следовали за Вилисом Мандерли по белёным каменным улицам Белой Гавани к Новому Замку. — Ты похожа на взволнованную лошадь.

Она чуть повернула голову, чтобы он увидел её недовольную гримасу. — Здесь так по-другому, брат, — тихо сказала она. — Посмотри, как счастливы люди — по-настоящему счастливы. Расслаблены.

Рядом Уиллас умолк. Она знала, что он смотрит на людей на рынке, через который они шли. Ни один из встреченных ею людей не выглядел ни робким, ни испуганным. Они говорили свободно и смеялись в голос. Руки размахивали, когда простой люд торговался за товары, дети носились и сеяли хаос, сталкиваясь со взрослыми и друг с другом. Никто не выглядел больным, бледным или голодным, и, пусть Маргери была уверена, что среди горожан есть и несчастные, глядя на царящее вокруг веселье, она не могла поверить, что кто-то в этом городе несчастлив. В самом деле — отчего им быть несчастными?

— Вы не желаете колёсницы, лорд Уиллас? — спросил Вилис Мандерли, остановившись на краю рынка.

— Не стоит беспокоиться, — ответил Уиллас. — Я провёл луны в колёсницах и на кораблях. Ходьба идёт моей ноге на пользу, пусть шаг у меня и небыстрый.

Вилис Мандерли открыто улыбнулся — глаза чуть сощурились, пухлые щёки поднялись. — Мне скорость не важна. Право же, к чему торопиться? Жизнь нужно жить — и наслаждаться ею. Нельзя наслаждаться жизнью, если бежишь из места в место, ничего не замечая вокруг.

Тут до них донёсся запах, и Вилис Мандерли глубоко вдохнул и закрыл глаза. Затем открыл их и ярко улыбнулся: — Свежая рыбная похлёбка.

Маргери удержалась, чтобы не поморщиться — рыбная похлёбка не входила в число её любимых блюд. Но тут она поняла, что запах, который она чувствует, на рыбную похлёбку не похож.

— Это не то, чем пахнет еда у нас в Хайгардене, лорд Вилис, — вежливо сказала она. — Вы используете другие специи и травы?

— Никаких трав и специй, — весело ответил он. — То, что вы чуете, — самая свежая рыба в Вестеросе.

Она снова глубоко вдохнула и поняла, что он говорит правду. Запах рыбы был таким насыщенным, что поначалу она его просто не узнала. Морской воздух — свежий — делал запах похлёбки куда более соблазнительным, мягче, чем всё, что ей доводилось нюхать прежде. Рыба, которую она пробовала в Королевской Гавани и Хайгардене, пахла несвежей — солью и рассолом — и нередко вызывала у неё тошноту. Эта, пожалуй, не вызовет.

— Что ещё вы кладёте в неё? — вежливо спросил Уиллас, когда они продолжили путь.

Лорд Вилис повернулся, и они направились по чуть более крутой улице вверх, к огромному замку. Человек перевёл дух после того, как они начали подъём, и лишь тогда произнёс: — Картофель, лук и морковь.

Рядом Уиллас кивнул. — Должно быть, довольно сытное блюдо?

— Зимой незаменимое, — ответил тот. — Но мы едим его в любое время года. Сытно и полезно.

Они шли дальше в вежливом молчании. Маргери краем глаза следила за Уилласом: лицо его всё больше краснело, лоб морщился. Она знала, что он начинает уставать, но не скажет об этом ни ей, ни Вилису Мандерли.

— Скажите, лорд Вилис, — невинно начала она. — Тюленья Скала всегда укреплена в мирное время? Я не могла не заметить людей внутри.

Он обернулся к ней с очередной улыбкой. Схожей с прежней — но на этот раз чуть натянутой по краям. Она ответила ему тщательно наивным взглядом.

— Да. Каждый день и каждую ночь там стоит стража. Пираты знают, что лучше не нападать на Белую Гавань, и всё же мы не намерены рисковать.

— На Щитах то же самое, — ответила она. При его слегка озадаченном взгляде она пояснила: — Железнорождённые.

— Я не думал, что набеги Железнорождённых случались со времён неудавшегося восстания, — заметил он.

Она улыбнулась ему. — Отец не любит рисковать.

Бабушка не любит рисковать.

— Умный человек. Только дурак доверяет слову Бейлона Грейджоя.

— Вы воевали во время восстания Грейджоев? — спросила она, воспользовавшись возможностью, которую предложил собеседник, чтобы увести разговор подальше от Тюленьей Скалы — получив нужный ответ.

Когда он говорил, Вилис Мандерли замедлял шаг. Несмотря на размеры — высокий и грузный, — он взбирался по холму к Новому Замку с удивительной скоростью, вопреки своим словам о том, что любит неспешный темп. Что ж, она станет занимать его разговором, пока они взбираются в гору — ради Уилласа.

— Да. Восстание Грейджоев было моей первой войной. Кровавое дело.

— А восстание Роберта? — вежливо спросила она.

— Нет. Тогда войска из Белой Гавани повёл вместо меня отец, — ответил мужчина, и по его лицу на миг пробежала хмурая тень. — Моя дочь Винафрид была ещё младенцем, и отец хотел воевать сам. Так что командование Белой Гаванью в его отсутствие взял на себя я.

Она внимательно посмотрела на него, понимая, о чём он умалчивает.

— Я впервые на Севере, лорд Вилис, — продолжала она вежливо. — Скажите, дом Мандерли по-прежнему исповедует Веру в Семерых?

— Да. Если захотите помолиться, у нас есть септа.

— Это было бы чудесно, благодарю.

— Я попрошу Винафрид показать вам дорогу.

— Вам нравится на Севере, леди Винафрид? — вежливо спросила она, когда старшая дочь Вилиса Мандерли провожала её через Новый Замок к септе. При вежливо удивлённом выражении лица Винафрид она продолжила: — Мне кажется, я нигде раньше не встречала ни вас, ни вашу сестру — ни на пирах, ни на турнирах. Полагаю, причина в том, что вы не желаете покидать Север?

— Очень нравится. Всё, что есть на Юге, я могу найти и на Севере, — ответила та с лёгкой улыбкой. — И зовите меня просто Винафрид. Нет нужды в церемониях.

— Маргери, — в ответ произнесла она с более искренней улыбкой, чем та, которую дарила Вилису Мандерли. — Я никогда прежде не бывала на Севере — но теперь понимаю, почему отсюда не хочется уезжать.

Полуправда.

— Вы много путешествовали, Маргери?

— Конечно. Я бывала в Западных Землях и в Королевской Гавани, а однажды отец брал меня в Штормовые Земли — в Штормовой Предел. Сама я этого не помню, но отец говорит, что там было ужасно скучно — почти так же скучно, как и сам лорд Станнис, — сказала она, чувствуя, как на губах появляется улыбка.

— А в Речных Землях, Долине или Дорне?

— Бабушка… не очень-то жалует дорнийцев, — ответила она честнее, чем собиралась. — А в Речных Землях и Долине меня ничто не интересует, — добавила она с улыбкой.

— А в Западных Землях интересовало?

Она почувствовала, как улыбка чуть превращается в усмешку. — Интересовало.

Винафрид посмотрела на неё с выражением, в котором смешались удивление и растерянность, но расспрашивать не стала.

— Вы бы поехали на Юг, если бы представилась возможность? — спросила Маргери, когда они продолжили прогулку по садам за пределами Нового Замка.

Винафрид не торопилась с ответом, и Маргери дала взгляду свободно скользить по кустам лаванды и крепким дубам, выстроившимся вдоль садовых дорожек. Всё здесь было не столь пышным, как в Хайгардене, и не столь безупречно ухоженным, зато чувствовалась в этом дикая, самобытная прелесть — совсем как в самих северянах. Она уже изучала один особенно приземистый куст лаванды, которому явно не мешало бы хорошее подрезание — он одревеснел и засох на концах, — когда Винафрид наконец ответила.

— Когда-нибудь мне хотелось бы увидеть Цитадель, — тихо произнесла она.

— Ради книг или ради истории?

— И ради того и другого, — сказала Винафрид, и в её глазах вспыхнул живой огонь. — Дед говорит, что часть книг в Цитадели — из собрания Мандерли, вывезенного после нашего бегства из Данстонбери.

— Вот как! Значит, нам всё же есть что вам предложить, — произнесла она с улыбкой. Потом стала серьёзнее. — Скорее всего, они там и есть. Моя мать из рода Хайтауэров. Уверена, она с удовольствием составит вам компанию в Цитадели в поисках книг. Конечно, никто не откажет Тирелл, пришедшей почитать… но дочь лорда Хайтауэра, она же жена Верховного Лорда Простора? Они будут наперебой стремиться угодить моей матери — и вам. — Она бросила на Винафрид лукавый взгляд. — Они, возможно, даже позволят вам прихватить книгу-другую.

Глаза Винафрид широко раскрылись. — Вы и вправду думаете?

— Разумеется, — ответила она, разглаживая юбки, пока они поднимались по каменным ступеням из садов к частной септе в Новом Замке. — Если вы когда-нибудь захотите в Цитадель, просто скажите. Считайте это благодарностью за то, что ваша семья так гостеприимно принимает Уилласа и меня — уверена, наш затянувшийся визит доставляет вашей семье немало хлопот.

— Это очень щедро с вашей стороны, благодарю вас, Маргери, — ответила Винафрид, и по её лицу расплылась улыбка. — Мы очень рады вам здесь.

— Благодарю, — ответила она. — А есть ли ещё какие-нибудь места, которые вы хотели бы увидеть?

Винафрид задумалась, пока они продолжали подниматься по ступеням. Она всё ещё была погружена в мысли, когда они остановились перед септой, а Маргери разглядывала витражи в окнах — и впрямь удивительно искусной работы.

— Я бы хотела увидеть Драконий Камень, — тихо ответила Винафрид, опустив взгляд к земле, когда Маргери обернулась.

— Я тоже, — сказала Маргери, и мечтательная нотка в её голосе была совершенно искренней. Когда Винафрид удивлённо вскинула на неё глаза, она добавила: — Увидеть Расписной Стол и знать, что стоишь там, где стоял Эйгон Завоеватель… словами не передать, каково это было бы. — Она лукаво улыбнулась, заметив, что старшая девушка ловит каждое её слово. — К тому же бабушка говорила мне, что на Драконьей Горе до сих пор могут быть драконьи яйца. Только представь — подержать в руках настоящее драконье яйцо.

298 год от З.Э. — Дейенерис Таргариен

Она сидела на своей Серебристой поодаль от сражения, которое разворачивалось между кхаласаром Дрого и кхаласаром кхала Ого. Визерис и сир Джорах стояли в нескольких шагах, тихо переговариваясь и не отрывая взглядов от горящего городка. Рядом с ней Ауран Уотерс — за последнюю луну он стал просто Аураном, а не лордом Уотерсом — слегка переступил в седле, не отрывая глаз от битвы.

Ауран ей нравился. Он был прямолинеен — порой чрезмерно — и весьма забавен. У него был запас диких историй из времён скитаний по Вестеросу, и вместе с тем в нём жила тихая, вдумчивая сторона. Дотракийцы относились к ней с почтением, сир Джорах — с уважением, Визерис — странно, и лишь Ауран обращался с ней как с Дейенерис. Он оставался учтивым, но во всём их общении чувствовалось нечто невысказанное: она была принцессой, а он служил своему королю. Их связывала настоящая дружба — она это чувствовала. Быть может, единственная настоящая дружба в её жизни. Потому она позволяла ему больше, чем позволила бы кому-либо другому.

— Говори, Ауран, — сказала она тихо.

— Тебя это не тревожит? — спросил он наконец.

— Что ты имеешь в виду?

— Что эти люди — невинные люди — будут проданы в рабство, чтобы помочь тебе вернуться домой. Что они будут страдать — ужасающе — и что некоторые страдают прямо сейчас, — ответил он без обиняков. — Что твой муж делает это ради того, чтобы твой сын — у которого нет никаких прав — получил Железный Трон. Всё это напрасно.

Она помолчала.

Это тревожило её.

— Я не могу рассказать Дрого о племяннике, — произнесла она наконец. — Если я это сделаю, он никогда не отпустит меня. Или, того хуже, всё равно захочет отдать Железный Трон моему сыну. — Она вздохнула. — Но да, это тревожит меня. Хотя я могу его остановить — могу попросить прекратить грабёж и насилие.

— Но тогда у тебя не будет рабов, чтобы продать их и нанять войско, — ответил Ауран прямо. — А единственный способ, которым Дрого позволит тебе вернуться домой — это отправиться вместе с ним и армией. Мы не можем просто развернуться и уехать обратно в Пентос. Мы в ловушке.

Ей нечего было возразить — он был прав.

Рядом с ней Ауран вздохнул и подарил ей печальную улыбку.

— Твой муж — насильник, убийца и работорговец. Его кхаласар полон насильников, убийц и работорговцев. Неужели это те люди, которых ты хочешь видеть за своей спиной, когда ты вернёшься домой? Неужели ты по-настоящему счастлива?

Она вздрогнула от того, как он выделил слово «ты».

Она уже открыла рот, чтобы попросить его замолчать — она не хотела слышать того, что он скажет. Он и прежде кружил вокруг этой темы, но никогда столь прямо… впрочем, ему ещё не доводилось видеть ничего похожего на то, что разворачивалось перед ними. Это было первый раз, когда два дотракийских кхаласара схлестнулись из-за города. Поначалу она была в ужасе, но в конце концов приняла это как дотракийский уклад жизни.

Ему было чуждо подобное понимание и смирение.

— Нет. Они не те, правда? — произнёс он тихо. — Ты лучше этого, принцесса. Если ты вернёшься в Вестерос с насильниками и убийцами за спиной, ты погубишь собственное дело. Погубишь дело своего племянника. Народ Вестероса никогда не примет тебя… и я не знаю твоего племянника, но его воспитывал Нед Старк. Не могу представить, чтобы он принял армию насильников и убийц.

Она снова вздрогнула. Она лучше этого — она знала это. Она могла приказать им остановиться. Или попросить Дрого. Тогда они остановятся, и всё будет хорошо.

— Даже если они остановятся сейчас, — начал Ауран, явно заметив её растерянное выражение, и сухо усмехнулся. Он вздохнул рядом с ней и снова переступил в седле. — Тебя легко читать, принцесса. Даже если ты добьёшься, чтобы они остановились здесь и сейчас. Чтобы прекратили насиловать и убивать этих невинных людей. Они не изменятся. Дотракийцы жаждут войны и крови. Насилие и убийство — сама их природа. Рано или поздно — через луну или через десять лет — они вернутся к тому, что знают: насилию и убийству. Природу человека не изменить точно так же, как нельзя изменить прошлое.

— Они мой народ, — ответила она.

— Нет. Не твой, — тихо сказал Ауран. — Твой народ в Вестеросе. А в Вестеросе насилие и убийства на войне не считаются доблестью. Они не в почёте. Есть причина, по которой люди Вестероса боятся Тайвина Ланнистера и говорят о нём худое — это деяния, которые он велел своим людям совершать и в войне, и в мире.

— Что же ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она резко. — Я беременна. Я не могу бросить мужа — я люблю его. И даже если бы я ушла, он разыскал бы меня и забрал обратно.

— Это не любовь, принцесса, — мягко ответил Ауран. Затем он снова переступил в седле и сказал тверже: — Он не любит тебя, принцесса. Он редко бывает с тобой добр. Думаю, быть вместе не всегда было для тебя страстным и радостным переживанием? — Он помолчал, и когда она не ответила, а вместо этого перевела взгляд на битву перед ними, продолжил тихо: — Прости. Я не хотел причинять тебе неудобство и не хотел заходить слишком далеко.

Она не ответила сразу, но в конце концов тяжело вздохнула и сказала, не отрывая взгляда от сражения: — Ты не причинил мне неудобства, Ауран. Хотя заходишь слишком далеко — это правда. Но я хочу услышать, что ты скажешь. Говори свободно.

Это была правда: стыд перед близостью она давно утратила. И она ценила его честность. Больше никто не давал ей её. Он давал. За луну, проведённую вместе, он не дал ей ни единого повода думать, что лжёт.

— Сир Джорах кое-что рассказал мне, — тихо начал Ауран.

— Он слишком много болтает о вещах, которые его не касаются, — ответила она резко, бросив взгляд на Джораха, который всё ещё разговаривал с её братом.

— Да, болтает. Но болтает, потому что беспокоится, — ответил Ауран. — Он рассказал мне, что первые луны твоего замужества не были счастливыми. По правде говоря, у кого они счастливы с первых дней. Но в Вестеросе не принято, чтобы муж насиловал жену каждую ночь… по крайней мере, не в том обществе, в котором вращаемся мой брат и я. В том обществе, к которому должна принадлежать ты. — Он вздохнул и добавил вполголоса: — Твой брат совершил тяжкий грех, сделав то, что сделал — продав тебя этим людям. Ты принцесса. Но Дрого насиловал тебя каждую ночь. Почему ты клянёшь брата за то, что он сделал, но не клянёшь Дрого?

Она снова промолчала, устремив взгляд на умирающих, разбросанных по долине. Запах смерти и крови стал теперь сильнее, чем был несколько часов назад, а крики начали стихать. Скоро всё закончится.

— Я не понимаю, принцесса, как ты не можешь видеть, что он такое и что такое дотракийцы.

— Я вижу, — сказала она тихо. — Но такова роль, которую я должна играть, Ауран. Это то, что мне нужно, чтобы вернуться домой.

— А когда вернёшься домой? Если дотракийцы переправятся через Узкое Море и помогут тебе вернуть Железный Трон племяннику — что ты сделаешь тогда? Они будут грабить и насиловать по всему Вестеросу, и ты не сможешь их остановить, — тихо сказал он.

Она не ответила и вместо этого пустила лошадь вперёд, к брату.

— Визерис, не съездить ли нам в деревню? — спросила она громко, тем самым обрывая разговор с Аураном.

Краем сознания она отметила, что Ауран следует за ней поодаль. Обычно он держался ближе.

Хорошо. Пусть поволнуется.

Визерис повернулся в седле и бросил на неё короткий взгляд — глаза его остановились на её животе. Он часто делал так в последние луны: взгляд скользил по ней и неизменно задерживался на животе. Она не знала, о чём он думает, но вряд ли это могло быть что-то хорошее.

Теперь он был другим — с тех пор, как решил, что они наконец движутся к возвращению в Вестерос. Настолько другим. Перемена происходила медленно, подкрадывалась незаметно. Сначала он снова стал называть её «сестрой», потом захотел ездить рядом с ней. Дважды по вечерам они танцевали вместе. Он по-прежнему бывал мрачен и вспыльчив, и нормальным его нельзя было назвать, — но всё больше напоминал того Визериса, которого она помнила с детства. Вот и всё, что изменилось. Два танца и обращение «сестра»… для кого-то это могло показаться мелочью, но для неё это было всем. Казалось, груз спал с его плеч.

Это тревожило её.

Ведь если это объяснялось тем, что он считал себя близким к возвращению домой — к завоеванию своего трона, — а ему ещё никто не сказал, что Дрого идёт в Вестерос ради неё и её нерождённого ребёнка, — гнев его, когда он узнает правду, будет страшен.

Она благодарила судьбу за то, что он так и не удосужился выучить грубый язык дотракийцев — иначе знал бы правду. Но это создавало ей ещё большую проблему: когда говорить ему о племяннике? Как он отреагирует?

Она молча перебирала эти мысли, пока их лошади приближались к горящему городку. Быть может, Ауран был прав и она должна была сказать Визерису с самого начала. Чем дольше она знала правду, а он нет, тем сильнее будет его ярость.

Она видела, как Визерис сморщил нос, когда они миновали первые тела, устилавшие землю. Укол злости пронзил её — как он может брезговать этим, но не заботиться о том, что было сделано с ней.

Затем она внутренне поморщилась. Луны прошли с тех пор, как она злилась на него — ведь она начала находить какое-то счастье в жизни среди дотракийцев… и вот за двухминутный разговор с Аураном Уотерсом она снова возненавидела свою жизнь.

Рядом с ней лицо Визериса скривилось в гримасе, которой она не видела уже много лун, и она проследила за его взглядом — туда, где девушку примерно её возраста лицом вниз прижали к груде трупов, а дотракиец входил в неё сзади.

Она отвела взгляд.

«Насилие и убийство — сама их природа».

Она снова посмотрела и увидела, как другие всадники спешиваются, ожидая своей очереди.

— Сир Джорах, остановите их, — приказала она, не отрывая взгляда от девушки, которая уже испускала душераздирающие вопли — её крики разносились по долине, сливаясь с десятками других.

Она натянула поводья. Рядом Визерис сделал то же самое; его взгляд переместился с девушки на неё. Он нахмурился, встретив её глаза.

— Кхалиси?

— Принцесса, — произнесла она тихо, вполголоса, так чтобы слышали только Визерис, Джорах и Ауран. — Ты остановишь каждое насилие, которое увидишь. Каждую женщину, которую насилуют, объявишь моей.

Затем она повторила эти слова на жёстком наречии дотракийцев, приказав немедленно прекратить все насилия.

Когда сир Джорах открыл рот — видимо, чтобы попытаться переубедить её, — она отрезала: — Немедленно.

Она могла бы объявить девушку своей собственностью. Могла бы пригрозить, что пожалуется кхалу Дрого, если они не послушаются. Но не стала. У неё была собственная сила. Никто не давал ей власть — она была драконом.

Она смотрела на них в упор, пока мужчины не уехали прочь.

Сир Джорах бросил на неё озадаченный взгляд и поскакал следом за ними.

Рядом с ней Визерис фыркнул: — У тебя слишком мягкое сердце, сестра. Они нам никто.

Она обернулась к нему с укором: — Когда мы вернёмся домой, брат, нас не встретят с радостью, если мы позволяем мужчинам насиловать и творить зверства от нашего имени. — Затем, набравшись смелости, добавила: — Нас сравнят с отцом — а мы не можем быть отцом.

— Наш отец был добрым человеком. Его предали узурпатор и изменники, — прошипел Визерис, глаза его вспыхнули.

Не буди дракона.

— Наш отец был безумен, — ответила она. — Поговори об этом с Аураном, брат.

— Мне не нужен бастард, чтобы объяснять мне, каким был наш отец.

— Нет. Но тебе нужен бастард, чтобы объяснить, как люди Вестероса смотрят на нашего отца, — ответила она, и слово «бастард» прозвучало у неё как сталь. Видя, как лицо брата всё больше темнеет от гнева, она продолжила мягче, убедительным тоном, который, как она успела понять, лучше всего действовал на брата: — Поговори с Аураном, брат. Пусть расскажет тебе, что происходило в Вестеросе эти годы. Пусть скажет, что люди говорят об отце — правду, а не ложь, которую кормил тебя Магистр.

— Магистр был нашим другом, милая сестра, — ответил Визерис, голос его стал мягким — как всегда бывало перед тем, как он терял власть над собой.

— Магистр нам не был другом, — ответила она, пустив лошадь вперёд. — Дом Веларионов служит нам союзником триста лет. Именно они первыми встали на нашу сторону во время Танца Драконов… что-то я не припомню там толстого Магистра.

Затем она ударила лошадь пятками и перешла на рысь, оставив Визериса позади, на краю опустошения. Краем сознания она замечала, что Ауран скачет следом вместе с несколькими другими, но ей было всё равно.

Когда она въехала в город, у обочины уже стояли несколько женщин, ожидавших её появления. Увидев их нахмуренные лица и мёртвые глаза, она поняла, что опоздала — с ними уже успели сделать слишком много. Она остановилась, когда сир Джорах выехал из бокового переулка и пригнал ещё женщин, выстраивая их позади неё.

— Ты не можешь забрать всех, — сказал он тихо.

— Я делаю что хочу.

Чем глубже она продвигалась в город, тем громче звучали крики. Она прикусила язык, чтобы не поморщиться, — после разговора с Аураном этот звук возвращал её к воспоминаниям о собственной брачной ночи.

Мужа она нашла перед храмом с толстыми стенами и выпуклым куполом. В верхней части руки торчала стрела, грудь была залита кровью.

Она спешилась так быстро, как только могла, и опустилась перед ним на колени, занося руку над кровоточащей раной на груди. — Что случилось?

Он не заметил, что она не назвала его обычными ласковыми именами, и рассказал о произошедшем и о том, что стало с кровным всадником, который его ранил.

Она мягко улыбнулась ему и поднялась: — Ни один человек не устоит перед отцом Жеребца, Который Покроет Мир.

Разговор ненадолго прервался, когда один из воинов подскакал к кхалу Дрого и заговорил слишком быстро для неё. Когда Дрого спросил её о том, что она сделала и почему, она объяснила — запинаясь, — видя, как его глаза сужаются, хотя у губ играет усмешка.

— Таков путь войны. Эти женщины теперь рабыни — делай с ними что хочешь, — сказал он, выслушав её объяснение.

Она помедлила, и в памяти всплыли слова Аурана, сказанные раньше.

«Насилие и убийство — сама их природа».

Вместо этого она ответила, что если воины хотят быть с женщинами, пусть берут их мягко — как жён. Слова прозвучали пусто в её собственных ушах.

«Думаю, быть вместе не всегда было для тебя страстным и радостным переживанием».

Квото — самый жестокий из кровных всадников — засмеялся: — Разве конь кроет овцу?

Она резко развернулась, почувствовав, как волосы хлестнули по лицу от резкого поворота. — Дракон пожирает и коня, и овцу.

— Смотрите, как она свирепеет! Это мой сын внутри неё — Жеребец, Который Покроет Мир — наполняет её своим огнём.

Той ночью, когда муж уснул, она выскользнула из шатра через щель в пологе — туда, где начинался край лагеря. Снаружи было темно — непроглядная тьма, — и дотракийцы спали мёртвым сном после дневной битвы и утех. Никто её не видел.

Она всё ещё слышала вой рабынь, привязанных к высоким кольям верёвками за шеи. Она знала — им не сбежать. Руки связаны, ноги связаны. Ловушка.

Оказавшись одна на краю дотракийского лагеря, она позволила слезам беззвучно течь по щекам. Она стояла прямо и гордо, не вытирая их — просто давала им течь. Она тоже в ловушке. Ауран был прав. Кхал Дрого не ценил её силу. Он думал, что огонь ей даёт их ребёнок. Пусть теперь они и сходятся по своей воле — это не меняло прошлого. Не меняло того, что он делал. Не стирало недель её страданий. Она любила его. Но прошлого не изменить, как нельзя изменить природу человека.

Наконец, когда слёзы иссякли, она перевела взгляд с луны на холмы перед собой. За ними поднималось солнце, и рассвет просачивался сквозь долину. Оставив позади разорение и горящий город, легко было забыть, насколько прекрасен Эссос. Но это не был её дом, и эти люди не были её народом.

— Принцесса? — послышался тихий голос.

Она резко обернулась, рука непроизвольно метнулась к груди — ужас захлестнул её. Затем она узнала голос и успокоилась.

— Ауран, — сказала она. — Что ты здесь делаешь?

Он посмотрел на неё с грустью — уголки глаз сморщились, когда он прищурился.

— Я не хотел расстраивать тебя раньше, — начал он. Затем кашлянул. — Когда я говорил… я вышел за все границы, и мне жаль. Я больше не стану говорить таких слов — я знаю, что это не исправит моих ошибок, но я сделал это только из беспокойства. Ты принцесса — с тобой и должны обращаться как с принцессой. — Он вздохнул и тихо добавил: — Очевидно, что тебе дорог твой муж.

Горькая усмешка скривила её губы, когда она встретила его взгляд: — Если бы только ему было дорого то же самое.

Не буди дракона.

Интерлюдия: 298 год от З.Э. — Эймон Таргариен (воспоминание)

— Каков он — Драконий Камень, дядя? — тихо спросил Джон, пока они вместе сидели за главным столом в общей зале и доедали кашу.

Редко им случалось обоим выбираться из покоев Эймона. Дракон спал, а Призрак нёс стражу — по крайней мере, так полагал Джон. Эймон же скорее думал, что Призрак и сам вот-вот задремлет.

— Драконий Камень, — начал он. Затем прокашлялся, чувствуя, как накатывает волна чего-то необъяснимого. — Драконий Камень… нет в Вестеросе места, подобного ему, племянник. Он может расти, пока активна Драконья Гора — обломки и огонь из недр горы расходятся далеко в море и временами прибавляют острову земли. Остров пахнет огнём, пеплом, серой и солью. Для Таргариена, племянник, это запах жизни.

— Ветра там страшные — в сильный шторм корабли не могут подойти к острову: разобьются о скалы. Солнце палит тяжело, и вместе с пеплом, серой и солью в воздухе делает почти невозможным нормальный рост растений — только в нескольких местах земля ещё родит. Жители острова живут морем: оно кормит их и даёт работу.

— Должно быть, они очень стойкие, — тихо сказал Джон.

Эймон одарил племянника мягкой улыбкой: — Так и есть. — Затем вздохнул: — На Драконьем Камне живут потомки многих бастардов Таргариенов — десятки Таргариенов брали там любовниц и имели детей. У многих жителей острова те самые фиолетовые глаза и светлые волосы, которыми известны Таргариены. Бастардов называли драконьими семенами. — Он помолчал, предупреждая вопрос Джона: — Они не настоящие Таргариены, Джон. Прошло, наверное, лет сто или больше с тех пор, как на Драконьем Камне родился настоящий бастард Таргариенов. После Первого восстания Блэкфайра это стало всё большей редкостью.

— Но разве драконьи семена не иные?

— И да и нет, — осторожно ответил Эймон. — Бастард с притязаниями на трон всегда остаётся угрозой, Джон. А после того, что случилось в Восстание… мой дед не желал рисковать. Те, кто нынче называет себя драконьими семенами, — уже не настоящие драконьи семена. Больше нет.

Джон помолчал, и Эймон видел, что тот обдумывает его слова. Наконец Джон закрыл глаза.

— Ты надеялся, что у тебя будет больше родни, — произнёс он после короткой паузы.

Джон кивнул, так и не открывая глаз.

— У тебя есть я. У тебя есть Дейенерис и Визерис. У тебя есть семья Старков, — сказал он тихо. — Ты не один, племянник.

— Расскажи мне ещё о Драконьем Камне, — попросил Джон наконец, голос его слегка дрогнул.

— Тоннели под Драконьей Горой покрыты драконьим стеклом: оно на стенах, на полах, на потолках — повсюду. Огромные валуны с громадными кусками. Когда свет факела скользит по нему, оно искрится, как драгоценные камни. Но цены ему нет никакой. Не более чем красивая безделушка — городские мастера делали из него украшения и поделки. Дёшево, но красиво… Своей племяннице я подарил такую вещицу на первый именной день.

— Замок… многие описывают его как мрачный. Непривлекательный. И это правда — он некрасив. По крайней мере, для тех, кто не является Таргариеном. Наши предки с помощью дракона и давно утраченной магии преобразили камень, придав Драконьему Камню облик дракона. Драконы повсюду — на стенах, потолках, в Большом зале. Даже резные изображения драконов ведут вниз, к склепам под замком, откуда можно попасть прямо в Драконью Гору. По всему замку стоят статуи в форме драконов, и самая величественная и искусная из них — в библиотеке: двадцать футов в высоту и почти столько же в ширину.

— Двадцать футов? — выдохнул Джон, и в его голосе зазвучало благоговение.

— Да. Это восхитительно, племянник, — тихо сказал Эймон и прокашлялся. — Каменный Барабан служит центральным донжоном. На верхнем этаже находится Зал Расписного Стола, где хранится сам Расписной Стол — вырезанная и раскрашенная карта Вестероса, которой пользовался Эйгон. Это невероятно, племянник. Десятки Таргариенов стояли у этого стола и водили пальцами по линиям, что некогда вырезали Эйгон и его сёстры. Это настоящее произведение искусства.

— Ты думаешь, Станнис мог его уничтожить?

Он покачал головой: — Нет. Станниса можно упрекнуть во многом, но осквернить историю Вестероса подобным образом — нет, на это он неспособен.

— Надеюсь, когда-нибудь я его увижу.

— Увидишь, племянник, — твёрдо произнёс он. — Ты склонишься над Расписным Столом и будешь разрабатывать план похода за Королевской Гаванью. Ты встанешь в Большом зале — высеченном в облике дракона — и будешь пировать со своими союзниками. Придёт день, когда ты будешь ждать, пока твоя жена рожает в родильных покоях Башни Морского Дракона — там, где я помогал принять на свет Вэллу, — и будешь мерить шагами тот же пол, по которому ходили твой дед, и прадед, и все предки из поколения в поколение, ожидая рождения своего ребёнка. Ты пройдёшь через Сад Эйгона и будешь смотреть, как твои дети играют среди колючих живых изгородей. И ты взлетишь над Драконьей Горой, посмотришь на мир внизу и поймёшь, что ты свободен.