Глава 13. Жизнь

298 год от З.Э. — Дейенерис Таргариен

— Она очнётся-

— Этого нельзя знать.

— Она дракон.

— Визерис-

— Слышать не хочу.

Она то проваливалась в беспамятство, то приходила в себя. Стоило ей очнуться, как мир начинал кружиться — даже с закрытыми глазами. Её тошнило. Всё тело болело. Невыносимо.

До неё доносились обрывки разговоров, но ни один не давал ответа на то, что она действительно хотела знать.

Мой сын.

— …дракон…

— Принцесса?

— …очнулась?

— Дени?

Больно.

— Она очнулась!

Что-то прохладное коснулось её губ, и она инстинктивно раскрыла рот. Она глотала тёплую воду так медленно, как только могла. Горло пересохло, и она боялась поперхнуться — но всё же поперхнулась, и кто-то торопливо поддержал её голову, поднося ко рту тряпицу, чтобы поймать то, что она выплюнула.

— Вы можете открыть глаза, принцесса?

Ауран.

Она попыталась.

Казалось, веки зашиты. Но в конце концов ей удалось слегка приподнять их и сквозь ресницы взглянуть на потолок шатра. Сквозь дымовое отверстие в кровле лился солнечный свет, и она поморщилась. Затем перед её взором возникла чья-то голова.

Серебряные волосы.

Ауран?

Нет. Визерис.

— Мой сын? — выдохнула она, рванувшись к брату, но тут же обессиленно упала назад.

Визерис смотрел на неё с печалью, и сердце её на миг сжалось. Она отогнала страх. Она бы почувствовала. Она бы почувствовала, если бы её ребёнок умер.

— Визерис? — прошептала она. — Что случилось?

— Я думал, ты умерла, Дени, — прошептал он.

И вдруг он резко поднял её и прижал к себе так, как не делал уже много лет. Её голова уткнулась в его грудь — она почти чувствовала, как бьётся его сердце, — а слёзы его лились и лились, пропитывая её волосы. Он пах так же, как в детстве, только теперь к привычному запаху примешивался запах лошадей. Она судорожно втянула воздух: он пах домом.

— Я думал, ты умерла! — повторил он, на этот раз громче. — Ты не можешь умереть! Ты не можешь бросить меня!

Он продолжал что-то бормотать ей в макушку — приказы, требования — и, казалось, никак не мог заставить себя отпустить её; в конце концов она обняла его в ответ. Он тут же сжал её крепче.

— Ты не можешь бросить меня! — шепнул он. — Я запрещаю!

Она отстранилась, чтобы взглянуть на него. Он на миг напрягся, но всё же позволил ей откинуться назад.

— Мой сын?

Он повернулся и повелительно крикнул кому-то, кто был вне поля её зрения: — Принесите моего племянника! Его мать хочет его увидеть. — Затем снова обернулся к ней и произнёс мягким голосом, совершенно не вязавшимся с его поведением последних лет: — Он похож на Таргариена.

Она замерла, сердце заколотилось в груди, и она встретила взгляд брата. В его глазах мелькало безумие — то самое, что она видела каждый день с самого детства, то самое, из-за которого он не раз угрожал её нерождённому ребёнку, — но за ним скрывалось что-то иное. Что-то более мягкое. Что-то, чего она и вправду не видела уже много лет.

Тишину, повисшую между ними, разрезал голос Аурана: — Ваш сын, принцесса.

Она полностью отстранилась от Визериса и осторожно повернулась, опустив ноги с края лежанки. Одеяло соскользнуло с её груди, но она не обратила внимания на наготу — только протянула руки, и взгляд её упал на сына, крепко прижатого к груди Аурана.

Ауран быстро передал ей сына и торопливо набросил на неё одеяло — щёки его слегка порозовели. Ей было не до его смущения и не до одеяла.

Дыхание перехватило, когда она впервые посмотрела на сына. Он был совершенен. Медная кожа красиво контрастировала с серебряными волосами. Пока она смотрела на него, он открыл глаза. Фиолетовые.

— Рейго, — выдохнула она.

— Я пойду найду мейги, — произнёс Визерис после долгой паузы. — Хочу, чтобы она ещё раз тебя осмотрела. — И он широким шагом вышел из шатра.

Она снова поцеловала сына в макушку и прижала его крепче, провожая взглядом Визериса, покидающего шатёр.

— Он здоров, — мягко произнёс Ауран.

— Мой сын или мой брат? — ответила она с горечью. Потом поморщилась, услышав резкость собственных слов. — Прошу прощения.

— Ваш сын.

— А мой брат?

— Честно говоря, принцесса, не знаю, — мягко ответил Ауран.

Их взгляды встретились над головой сына, и она жестом пригласила его сесть рядом с её лежанкой.

— Рассказывайте.

— Я никогда прежде не видел его таким, принцесса, — начал Ауран. Потом вздохнул и провёл рукой по лицу. — С тех пор как я вас встретил, он был… труден.

Она грустно улыбнулась. — Мягко сказано. Не подбирайте слова, мой друг. В этом нет нужды.

Он поморщился. — Ваш брат болен, принцесса. Не знаю, та же ли это болезнь, что терзала вашего отца… но он нездоров, — тихо начал Ауран, бросая взгляды на вход в шатёр, словно опасаясь, что его услышат. — Я и в самом деле несколько раз думал, что он может причинить вам вред — а то и убить вас. То, как он отреагировал на новость о вашем племяннике, было… странно. С тех пор как вы ему рассказали, он больше не упоминал об этом. Я думал, нам придётся его убить, когда он узнает, что Старки укрыли сына Рейегара. Но он почти не отреагировал. Не знаю, притворяется ли он, не знает ли ещё, что станет делать… или уже всё решил и выжидает своего часа. Но страннее всего — его реакция на то, что случилось прошлой ночью.

— Он кого-то обидел? — прошептала она, крепче прижимая сына к груди.

Ауран решительно покачал головой. — Никого. Он оттолкнул вас в безопасное место и тем самым спас вам жизнь — мы с сиром Джорахом не успели бы. Он спас вас, принцесса. Он отказался позволить кому-либо убить Квотхо — сказал, что это ваше право решать его судьбу. А когда его привели в этот шатёр, он отказался уходить — несмотря на все доводы, что он может только навредить. Он угрожал всякому, кто пытался его образумить. Говорил, что не отступится от вас. Держал вас за руку всё время, пока мейги работала, а с тех пор, как родился ваш сын, отходил от вашей стороны лишь затем, чтобы проверить его.

Она перевела дыхание. — Он ему не угрожал?

Ауран покачал головой. — Стоял над ним как страж. Никого, кроме сира Джораха, меня и кормилицы, к вашему сыну не подпускал. Требовал, чтобы сир Джорах или я неотлучно находились рядом с ним.

Она помолчала, обдумывая услышанное. Потом посмотрела на сына, уснувшего у неё на руках: глаза плотно зажмурены, из приоткрытого рта свисает тонкая нитка слюны.

Совершенство.

— Мы будем следить за ним, принцесса, — тихо сказал Ауран. — Сир Джорах и я будем следить за ним днём и ночью, если понадобится. Как только нам покажется, что он представляет угрозу для вашего сына, мы немедленно вас предупредим — обещаю.

Почему-то это не принесло ей облегчения. Она не могла не думать — глядя, как Визерис с тем же безумным блеском в глазах вошёл в шатёр вместе с мейги, — не изменили ли события последних суток судьбу брата, а лишь купили ему несколько лишних лун жизни.

— Я приняла решение, — сказала ей Миррей Маз Дуур позднее тем же днём, когда они сидели снаружи шатра Дейенерис.

Дейенерис повернулась, чтобы взглянуть на женщину, принявшую её сына. Та выглядела старше, чем несколько дней назад, — будто жизнь вышла из неё. Глаза казались мёртвыми и запавшими на некогда полном лице, лоб был наморщен. Лицо мейги осунулось, волосы висели сальными прядями. Она выглядела больной.

Дейенерис отвела взгляд и снова прижала к себе сына — так она делала каждый раз, когда за последние часы чувствовала угрозу или тревогу.

— Каково же ваше решение?

— Я выбираю смерть.

Дейенерис вздохнула и обвела взглядом остатки дотракийского лагеря. Осталось лишь несколько десятков человек. Остальные бежали: кхал, который не может ехать верхом, — не кхал. Единственная причина, по которой она всё ещё была здесь, а не на пути в Ваес Дотрак, — сама мейги, чья магия распугала суеверных дотракийцев.

Часть её была рада случившемуся — это облегчало следующие шаги, — но другая часть была больна от этого. Все те рабы… она больше не могла им помочь, хотя, по чести, и прежде не была уверена, что могла. Но она хотела попытаться. Единственным слабым утешением служило то, что некоторых успели защитить кровные всадники, сохранившие верность ей, Джорах и Ауран.

— Я не могу изменить ваше решение? — спросила она наконец.

Женщина покачала головой. — Я видела будущее, Дейенерис Таргариен. Я видела ваше и своё. Моё будущее — только смерть: всё, к чему я отныне прикоснусь, кончится лишь одним… смертью. Я отдала слишком много от себя, чтобы сохранить жизнь вашему сыну. Я воззвала к магии, которой не следовало пользоваться, и цена оказалась высока. Я больше не буду никого исцелять. А целительница, несущая лишь смерть, — не целительница.

— Что иначе случилось бы с моим сыном?

Лицо Миррей скривилось, и она произнесла: — Он умер бы, не успев пожить.

— Вы его спасли?

— Вы предложили мне отмщение и будущее. Немногие бы так поступили. Вы хотели, чтобы у нас было будущее, и теперь некоторые из нас его получат — ваши люди успели спасти часть моей паствы, — и потому я дала будущее вам. Вы обращались со мной с уважением и, хотя опоздали спасти меня, сделали то, чего не стали бы делать другие.

Она помолчала, обдумывая слова женщины.

— Что вы видите в моём будущем?

Женщина на мгновение замолчала, а потом произнесла: — Жизнь.

— А моего брата?

Миррей Маз Дуур вздохнула. — Жизнь. Пока.

— Пока? — прошептала она. Грудь стянуло, словно весь воздух разом вышел из лёгких.

Долгие годы она смирялась с тем, что Визерис умрёт молодым — он был безумен, а безумцы живут недолго. Тому был доказательством её отец. Рано или поздно, знала она, он умрёт — либо из-за неё, либо ради неё. В последнее время она стала думать, что первое — и что именно ей придётся положить конец его жизни, — но потом начала надеяться, что его можно спасти. Что он ещё не зашёл слишком далеко. Что он не вынудит её делать выбор. Потом Ауран намекнул, что надежда есть. И теперь эту надежду снова отняли.

— Пока, — повторила женщина, отзеркалив её собственные слова.

— Моей рукой?

Проклят убийца родичей.

— Не знаю.

Она тяжело вздохнула. — Вы знаете, сколько ему осталось?

— Вы не захотите этого знать. Наслаждайтесь тем временем, что у вас есть, ибо если вы будете знать, когда оно придёт — не сможете дорожить каждым мгновением так, как должно, — тихо произнесла Миррей Маз Дуур.

— Но он умрёт?

— Все мы умираем рано или поздно, принцесса.

Она кивнула. Лучшего ответа всё равно не добиться. — Как вы хотите умереть?

Женщина повернулась, глаза её засветились, словно отражая солнечный жар. — Ваш лорд Уолтерс говорил, что древние Таргариены сжигали мёртвых? Что их драконы поджигали погребальные костры? Что драконье пламя горело столь жарко и долго, что после него ничего не оставалось? Что такая смерть — встреча с богами — считалась высшей честью?

— Это правда.

— Я хочу, чтобы меня сожгли. Хочу, чтобы вы положили меня на костёр и поместили туда же свои яйца.

— Зачем?

— Я спасла вашего сына. Я спасла вас, — произнесла женщина, не сводя глаз с Дейенерис. — Чего это стоит?

Та вздрогнула.

— Это ваша цена?

Женщина кивнула: — Жизнь за жизнь. Только смерть может заплатить за жизнь.

— Хорошо, — ответила она после долгой паузы, прижимая сына ещё теснее к груди. — Когда?

— Сегодня ночью.

Она кивнула, переведя взгляд на шатёр, где лежал Дрого. — Когда он умрёт? Вы говорили, что скоро, но он всё ещё жив.

— Сегодня ночью.

— Только смерть может заплатить за жизнь.

— Жизнь за жизнь.

— Квотхо?

— Только смерть может заплатить за жизнь.

— Яйца?

— Да.

Квотхо был привязан к большому столбу, вбитому в землю на краю того, что осталось от дотракийского лагеря. По слухам, Ракхаро, Агго и Джого по очереди охраняли того, кто когда-то был другом. Верёвка стягивала ему запястья за спиной, оплетала тело и петлёй уходила на шею, а потом — к столбу. Сесть он не мог: верёвки не хватало, — и ему пришлось стоять день, ночь и вот теперь снова день, пока её кхаласар ждал её пробуждения.

Когда она подходила вместе с сиром Джорахом — Ауран остался в её шатре с Визерисом и Рейго, — она услышала, как разъярённый Квотхо осыпает Ракхаро бранью: тот буравил его взглядом, снова и снова перебрасывая аракх из руки в руку. На лбу Ракхаро блестела испарина; заметив её приближение, он перестал вертеть аракх и вытер лоб рукой. Квотхо был мокрым насквозь — одежда прилипла к телу, от него несло.

Она скривила губы.

— Ты хотел убить моего ребёнка, — произнесла она тихо, подойдя ближе. — Ты хотел убить меня.

Он плюнул на землю у её ног.

— Ты умрёшь сегодня ночью, Квотхо. Я буду смотреть, как ты горишь, и буду стоять над тобой, пока ты кричишь и молишь о пощаде, и моя месть свершится, — произнесла она тихо. — А когда от тебя останется лишь пепел и из твоей жизни выйдет хоть что-то доброе — долг будет уплачен.

Он кричал ей вслед оскорбления, пока она поворачивалась и уходила.

— Вы хотите сжечь его живым? — спросил сир Джорах, голос его был тяжёл и полон боли. — Не уподобляйтесь своему отцу, принцесса.

Она даже не обернулась, когда ответила: — Только смерть может заплатить за жизнь.

Вернувшись к своему шатру, она потянулась было откинуть полог, но замерла на пороге — взгляд её упал на то, что происходило внутри. Визерис сидел на одной из многочисленных подушек, разложенных на полу, держа на руках её дитя; глаза его светились радостью — не злобой, — пока он говорил тихим убаюкивающим голосом, которого она не слышала уже много лет.

— Сначала ты мне не нравился. Я тебя ненавидел. Правда, я не ненавидел ничего сильнее. Ты был лишь средством для достижения цели. Напоминанием о том, как низко пал мой дом, если мне приходится продавать сестру, чтобы вернуться домой. Я бы сделал что угодно, чтобы вернуться домой. Продал бы себя, если бы такова была цена.

— И вот ты появился. Я пытался тебя ненавидеть. Когда я впервые взял тебя на руки — после того, как ты чуть не убил мою сестру, — мне захотелось швырнуть тебя со скалы позади нас. Я бы сделал это, думаю.

— Но не сделал. Твоя внешность, думаю. Да. Именно она. Она тебя спасла. Я собирался тебя убить. А потом ты открыл глаза. Они не похожи на глаза Дени. И не похожи на мои. У тебя глаза моей матери. Более тёмный оттенок фиолетового. Миндалевидные. Совершенные. Глаза Таргариена.

Она собралась было войти, но остановилась: Визерис прижал младенца к себе так, что шея её сына оказалась прямо над его плечом.

— Она была моей матерью. Она умерла, когда родилась твоя мать. Дени убила её, но все любили Дени. Все. Они простили ей смерть моей матери. Я не мог простить. Не могу. Никогда не прощу. Буду ненавидеть её вечно, думаю. Но я никогда не убью её. Никогда. Она моя сестра. Моя.

— Но если бы ты убил Дени. Мою Дени. Мою сестру. Я бы убил тебя.

Она застыла и на мгновение ощутила головокружение. Потом вспомнила, что нужно дышать.

— Визерис? — пробормотала она.

Он оторвал взгляд от пола и посмотрел на неё. Глаза его снова светились безумным блеском, неотрывно устремлённые на неё. Потом по его лицу скользнула улыбка; он поднялся, пересёк шатёр и вложил её сына в её раскрытые руки. Когда она снова взглянула на его лицо, глаза его были мягкими и влажными. По щекам текли слёзы.

Земля вокруг их лагеря иссохла. Оставшиеся деревья были ломкими, трава — бурой. Но на костёр хватит.

— Ему дадут коня?

Она покачала головой и повернулась к Ракхаро, стоявшему рядом с аракхом в руке. — Нет.

— Ему положено.

Она снова покачала головой. — Он не нуждается в коне, и у нас нет лишних.

Он не стал спорить и оставил её одну. Она наблюдала, как Джого и Агго продолжают возводить погребальный костёр. Он должен быть достаточно большим для двух взрослых мужчин и женщины. Ракхаро вернулся с самыми ценными вещами кхала Дрого: его большим шатром, расписными жилетами, сёдлами и сбруей, плетью, которую дал ему отец в день, когда тот стал мужчиной, и двумя другими предметами.

— Стой! — велела она Ракхаро.

Тот замер и в недоумении обернулся к ней.

— Рейго. Рейго получит аракх отца и лук отца.

— Только это?

Она кивнула. — Ему не нужна плеть — в Вестеросе нет рабства. Ему не нужен шатёр — однажды он будет жить в Королевской Гавани. Ему не нужны лошадиное седло и сбруя — его конём будет дракон.

— Как скажете, кхалиси, — пробормотал он, растерянно моргнув. Он подошёл к костру и положил на него те вещи, которые она не взяла, — туда, где должен был лежать её муж.

— Оружие, которое кхал Дрого вам подарил, тоже не класть в костёр.

— Принцесса?

Она слегка повернулась, взглянув на Аурана.

— Вы же не всерьёз это задумали.

— Только смерть может заплатить за жизнь.

— Но не ваша, — прошептал он, голос его дрогнул.

Она потянулась и коснулась его лица. — Со мной всё будет хорошо. С нами всё будет хорошо. Мы — драконы, а огонь не может причинить вред дракону, — сказала она. — Вы поймёте.

Она слегка переступила с ноги на ногу — ноги начинали ныть, спина пульсировала болью. Но садиться она не станет. Она не слаба.

— Зачем вы это делаете? Ведь не потому, что любили его, — продолжал он.

— Потому что должна.

— Вы умрёте.

— С нами всё будет хорошо. Огонь не может навредить дракону. Этой ночью мы не умрём — даю вам слово.

— Поклянитесь.

— Клянусь.

Он кивнул и больше не произнёс ни слова. Она снова обернулась к костру, заметив, что солнце начало клониться к горизонту. Она позвала дотракийцев, и перед ней появились меньше сотни человек — среди них её сын, брат и сир Джорах. Она подвела многих, но больше не подведёт.

— Вы остались, когда могли уйти. Вы сражались за свободу, когда могли сдаться. Это честь — то, что вы остались, — и я не забуду её. Этой ночью я не дам вам никаких обещаний. Но завтра, когда рассеется дым, я не просто пообещаю — я дам клятву. Те, кто останется, для меня будут семьёй. Те, кто уйдёт, — ступайте.

Они смотрели на неё — словно на безумную. Но никто не двинулся с места.

Она повернулась и пошла обратно к своему шатру — спиной чувствуя взгляды каждого мужчины, женщины и ребёнка в кхаласаре. Они шептались — она слышала, — но не обращала внимания: этой ночью она покажет им, кто поистине кхал Кхалов.

Её ванна была почти кипятком — пар клубился над водой, — но ей было всё равно. В углу шатра сын сосал грудь кормилицы. Она взглянула на них, погружаясь в воду. Закрыла глаза и позволила Ирри, Чхику и Дорее тереть ей спину и мыть волосы.

— Кхалиси? — произнесла наконец Дорея.

Она открыла глаза и взглянула на девушку. — Да?

— Можем ли мы поговорить наедине?

Она кивнула и жестом велела Ирри и Чхику выйти.

Дорея слабо улыбнулась в знак благодарности и зашептала, чтобы кормилица в углу не услышала: — Он больше не ложится со мной.

Она поднялась из купели, и Дорея тут же бросилась помочь ей выбраться и вытереться. Она обмахивала её, пока Дейенерис обдумывала её слова.

— Вы пытались?

Дорея кивнула, на щеках её выступил румянец. — Он не хотел делить со мной постель с тех пор, как мы покинули Ваес Дотрак.

— Разве это не добрая весть? — мягко спросила она.

Девушка вздрогнула. — Шлюха, которая не нужна, — никому не нужна.

— Ты всегда будешь нужна здесь, Дорея. Ты всегда будешь нужна мне, — ответила она, взяв девушку за руки. — Тебе не обязательно быть постельной рабыней, если ты того не хочешь. Если мой брат не желает разделить с тобой ложе, значит, у тебя будет больше времени для меня — разве нет?

— А если он снова захочет?

— Если ты сама захочешь разделить с ним ложе — я не стану мешать. Если не захочешь… тогда скажи мне.

Девушка слабо улыбнулась и кивнула.

Когда она полностью обсохла, то отослала Дорею и кормилицу, чтобы побыть наедине с сыном. Она держала его на руках и напевала колыбельную, которую помнила с детства — ту самую, что когда-то мурлыкал ей Визерис. Она смотрела в его фиолетовые глаза — те самые, о которых Визерис сказал, что они похожи на глаза её матери, — и задавалась вопросом, что уготовано ему в будущем. Она глядела на последние лучи солнца, сочившиеся сквозь верхушку шатра, и молилась, чтобы скоро оказаться дома.

Солнце почти зашло, когда она вышла из шатра и велела перенести мужа из его шатра на погребальный костёр. Дотракийцы молча смотрели, как Джого и Агго выносят его наружу. Она шла следом, держа на руках Рейго, не произнося ни слова. Его уложили так, чтобы голова обращена была к Матери Гор — на северо-восток.

— Масло, — сказала она, когда тело устроили среди одеял, подушек, брёвен и сухой травы, составлявших костёр. Она передала кувшины и приняла ребёнка, которого осторожно вручила сиру Джораху. Получив кувшины обратно, она тщательно полила костёр ароматным маслом, пропитав каждый его уголок. — Мои яйца.

Раздался вскрик — и тут же оборвался, не успев толком прозвучать. Она не обратила внимания ни на брата, ни на того, кто заставил его замолчать.

— Мои яйца! — повторила она.

— Их можно продать, принцесса. Купить армию, которая проводит вас домой, или жить в роскоши. Вам больше никогда не придётся голодать, — произнёс Ауран, появившись с яйцами в руках.

— Жизнь создана не для того, чтобы продавать её ради собственного удовольствия, — ответила она.

Она взобралась на костёр и бережно разложила яйца — по одному у каждого столба и одно рядом с мужем. Самое большое — чёрно-красное — она положила рядом с ним. Золотисто-кремовое поставила там, где должна была стоять маги, а зелёное — там, где должны были привязать Квотхо.

Спускаясь с костра, она заметила, что маги стоит неподалёку и переводит взгляд с одного яйца на другое. — Жизнь за жизнь, — произнесла женщина.

— Жизнь за жизнь, — отозвалась она.

— Сначала его, — сказала маги после короткой паузы. — Потом привяжите меня. Я иду, потому что пришло моё время, но я всё равно буду кричать и, скорее всего, биться.

— Я не хочу ваших криков, — тихо произнесла она, поравнявшись с женщиной. — И вашей смерти тоже.

Она обернулась и бесстрастно наблюдала, как Ракхаро и Агго тащат Квотхо на костёр и привязывают его там. Затем вернулась с кувшином свежего масла, встала на деревянный чурбак и вылила масло ему на голову. Отступила назад и смотрела, как оно стекает по лицу и пропитывает тело.

— Ты безумна! — закричал он.

— Я мать, — прошипела она.

Затем обернулась и смотрела, как Миррей Маз Дуур взбирается на костёр. Женщина направилась к предназначенному ей столбу. Дейенерис сама привязала её, не решаясь смотреть на ту, что спасла жизнь её сына.

Когда она отступила назад, наконец встретилась взглядом с Миррей и сказала — едва слышно: — Он будет знать твоё имя. Он будет знать, что ты спасла его жизнь, как спасла мою. Он вырастет зная, что живёт благодаря тебе. Благодарю тебя, Миррей Маз Дуур, за всё, что ты сделала для меня, за уроки, которые ты мне преподала, и за дар, который ты мне даришь.

Улыбка женщины стала для неё неожиданностью. Прежние улыбки казались ей искренними, но эта была иной — в ней была глубина, делавшая женщину мягче, и Дейенерис на мгновение подумала: не была ли та матерью. Именно такой должна быть материнская улыбка.

— Ты рождена быть королевой, Дейенерис Таргариен. И ты ею станешь. Благодарю тебя за дар, который ты мне даришь.

Она кивнула, изо всех сил скрывая удивление в глазах, и сказала: — Надеюсь, ты обретёшь покой.

Затем заставила себя отвести взгляд от Миррей Маз Дуур и ушла.

Вместе с кхаласаром она смотрела в небо, отыскивая первую звезду в темнеющей вышине.

Первым её заметил Джого.

Она улыбнулась, не отрывая взгляда от кометы над головой.

Она взяла из рук Агго факел и поднесла его к брёвнам. Огонь мгновенно занялся по маслу, и через несколько секунд пламя охватило весь костёр. Двое мужчин и Миррей, стоявшие в середине, находились достаточно далеко от жара и огня — до них пламя доберётся не скоро.

Вокруг люди отступали назад. Она тоже сделала шаг назад, а затем позвала сына. Когда малыш оказался у неё на руках, она услышала, как Визерис что-то кричит.

Она повернулась к брату и тихо произнесла: — Огонь не причинит вреда дракону, брат.

По его лицу пробежало страдание, он забился сильнее в руках Аурана. За его спиной лицо Аурана было напряжённым — гнев и тревога.

— Дени! Не делай этого, Дени! Я запрещаю! — кричал он, и голос его ломался. — Дени, прошу.

Она помедлила, бросила ему на прощание маленькую улыбку и отвернулась.

Она крепче прижала к себе Рейго и заглянула в его глаза — глаза своей матери — и, не отводя взгляда, шагнула в огонь.

Вокруг неё гремело и трещало — как гром. Но три звука прогремели громче остальных и долго ещё отдавались эхом. Она слышала крики перепуганных людей, женщин и лошадей — и громче всех раздавались ругательства и вопли Визериса.

Всё это время она не отводила взгляда от глаз сына. Одеяло, в которое был завёрнут малыш, давно сгорело, как и его прекрасные серебристо-золотые волосы. Она знала, что и сама теперь нага и лыса. Но ей было всё равно.

Наконец огонь угас, и она поднялась из пепла. Стояла, держа сына на руках. Кремово-золотистый дракон свернулся у неё на руках, положив голову на грудь малышу и не сводя с него взгляда. Зелёно-бронзовый карабкался по её ноге, прижавшись к ней головой. Чёрно-красный — тот, которого она знала своим, — лежал, обвившись вокруг её плеч, вытянув лапы и высоко подняв голову, оглядывая кхаласар.

Она оторвала взгляд от сына и посмотрела на своих людей.

— Принцесса, — произнёс Ауран. Затем опустился на колени и прижал руку к груди в знак преданности.

Вслед за ним мужчины и женщины кхаласара сделали то же самое.

Джого пробился сквозь толпу к ней.

— Кровь от крови моей, — прошептал он, припав лицом к дымящейся земле.

Ракхаро и Агго последовали его примеру.

Она шагнула вперёд, ближе к ним — пока они не оказались у её ног. Перевела взгляд поверх их голов на мужчин, женщин и детей, опустившихся на колени и смотревших на неё — на её сына — с благоговейным изумлением.

— Я сказала: если вы останетесь, я дам вам обещание — клятву. Что буду обращаться с вами как с семьёй, — произнесла она, и голос её разнёсся в тишине. — За Узким Морем ждёт мой племянник. Он — кровь от крови моей. Истинный наследник трона — трона, который кхал Дрого обещал мне и моему сыну. Железный Трон не мой, чтобы брать его. И не моего сына. Это право моего племянника. Он кровь от крови моей — а это значит больше, чем любой Железный Трон!

— Вот моя клятва вам: мой сын и я переправимся через Узкое Море. Мы поможем моему племяннику отвоевать Железный Трон. Мы отдадим ему наши жизни и нашу службу. Мы воздадим врагам то, чего они заслуживают. Дом Таргариенов возвращается — с огнём и кровью. Идите со мной! Идите с моим сыном!

— Мой сын станет первым дотракийцем, пересёкшим ядовитые воды! Поклянитесь ему — и мне — и возьмите вместе с нами Железный Трон для моего племянника!

Она выпрямила спину, и драконы на её теле вскинули головы и закричали в знак одобрения. Их голоса разлетелись по воздуху, достигая каждого.

Наступила короткая тишина, а затем Ракхаро поднялся с земли.

— Ты остаёшься, кровь от крови моей, — сказал он. — Твой сын — кровь от крови моей. — Затем обернулся к собравшимся позади дотракийцам: — Я еду с кхалиси.

Она улыбнулась, когда Агго и Джого объявили, что последуют за ней и Рейго через Узкое Море.

— Выступаем сегодня! — крикнула она, когда вновь воцарилась тишина. — Собирайте всё необходимое. Идём на Миэрин!

Они разошлись исполнять её приказы.

Лишь когда рядом остались только Визерис, сир Джорах и Ауран, она почувствовала, как силы покидают её, и позволила плечам опуститься. Она так устала. У неё на груди Рейго зевнул, и кремовый дракон тут же повторил за ним и снова заснул.

Она перевела взгляд на брата. Глаза его были широко раскрыты — казалось, он готов броситься к ней. Она замерла, ожидая худшего, и ждала, когда он заговорит. Чуть позади, по обе стороны от него, Ауран и сир Джорах положили руки на рукояти мечей — но он, судя по всему, этого не замечал.

— Дени, — выдохнул Визерис, не отрывая взгляда от неё — и не замечая дракона, соскочившего с её плеча и мчавшегося к нему. — Сестра. — Он опустил глаза на зелёно-бронзового дракона, карабкавшегося по его ноге, и тут же снова поднял взгляд на неё, пока тот устраивался у него на шее. — Ты пробудила драконов.

Интерлюдия: 298 год — Эймон (флэшбэк)

— Как наши предки связывались с драконами, дядя? Как спариваются драконы? Ты говорил, что драконы Джейхейриса и Алисанны лежали вместе даже спустя десятилетия после гибели всадников. Неужели драконы спариваются лишь с теми, к кому питают привязанность их люди?

Взгляд Эймона остановился на драконе, который лежал на спине и весело рыгал — остатки его обеда дымились рядом на полу. Несмотря на её нынешние размеры, было почти невозможно представить, что когда-нибудь она отложит собственную кладку яиц или спарится с другим драконом — и всё же Эймон почему-то знал, что так и будет.

— Я не вполне уверен, племянник, — ответил он наконец. — Книги говорят об этом по-разному.

— Значит, мы не знаем?

Он печально покачал головой. — Но я могу попробовать догадаться.

Джон улыбнулся ему. На коленях у Джона Призрак тихонько фыркнул и поглубже зарылся в тепло хозяина. Лютоволк приоткрыл один глаз и уставился на Эймона — будто ожидая, что предстоящий разговор окажется необычайно занятным.

— Думаю, наши предки связывались с драконами по-разному, — начал он. Он выдержал паузу, пока дракон перевернулся на живот и открыл глаза, наблюдая за ним. Когда она наконец притихла, он продолжил: — Они связывались по-разному, я полагаю. Драконы, вылупившиеся птенцами — как твой, — нередко связывались с первым Таргариеном, которого…

— Такие связи были самыми крепкими? Мог ли Таргариен, связавшийся со взрослым драконом, иметь такую же связь, как у меня с моей?

— Как я и говорил, — ответил он мягко, не в силах сдержать улыбку, расплывавшуюся на лице. — Драконы, вылупившиеся птенцами — как твой, — нередко связывались с первым увиденным Таргариеном. Но подобные связи не были непременно крепче тех, что возникали позже, — например, связь между Караксесом и Деймоном, образовавшаяся уже когда Караксес был взрослым. Связь есть связь, племянник. Вспомни, что случилось с Пламенной Мечтой после гибели Хелейны.

— Значит, она может принять всадника после меня?

— Может.

— Но может и не принять.

— Но может и не принять, — повторил он. — Ты хочешь этого?

Джон помолчал, переводя взгляд с Эймона на своего дракона — тот, словно почуяв его взгляд, повернулся и посмотрел на Джона.

Наконец Джон оторвал взгляд от дракона и тихо произнёс: — Я не хочу, чтобы она осталась одна.

Он кивнул. — Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не хочу растить её, делить с ней жизнь, прожить рядом с ней… возможно, столько же, сколько прожил ты, если мне повезёт, дядя, — а потом бросить её одну, когда у неё ещё впереди сотня лет, — тихо сказал Джон. — Право, я не могу придумать ничего хуже.

— Она справится, — сказал он мягко. — Мы уже говорили об этом. Ты, скорее всего, когда-нибудь женишься и заведёшь детей. Визерис и Дейенерис ещё живы — у них тоже когда-нибудь будут свои дети. Шансов остаться ей одной немного.

Джон несколько мгновений молча обдумывал его слова. Затем наклонился вперёд и протянул руку. Эймон смотрел, как дракон пробежал по полу и забрался ему на ладонь, а Джон прижал её к груди. На коленях у Джона Призрак поднял голову и уставился на них обоих.

— А спаривание?

— Вот это уже интересно, — продолжил он. — Ты прав — некоторые драконы, по всей видимости, спариваются на всю жизнь. Мы также знаем, что порой дракон спаривается с драконом, связанным с возлюбленным его всадника, — как это было у Джейхейриса и его королевы. Вопрос в том: происходит ли это из-за самих всадников или потому, что всадники схожи со своими драконами — обладают теми же чертами, — и дракон с всадником суть продолжения друг друга?

Джон моргнул. — Продолжения?

Он помолчал, тщательно подбирая слова. — Драконы Алисанны и Джейхейриса спаривались и лежали вместе потому, что их всадники — Алисанна и Джейхейрис — тоже лежали вместе? Или они сблизились по той же причине, что и их люди, — потому что Среброкрылая и Вермитор нашли друг в друге те же черты, которые их всадники нашли друг в друге?

— Ты думаешь, дракон и его всадник разделяют одни черты? Одну личность?

— Да.

— Это звучит безумно.

— И всё же ты думаешь, что я прав.

Джон моргнул, глядя на него, и пальцы его скользили по гребням дракона.

— Это странно… но я не могу представить её спаривающейся с жестоким драконом. Могут ли драконы быть жестокими?

— Как и любое разумное существо, я думаю, драконы могут обладать любыми чертами характера. Они могут быть добрыми. Ласковыми. Жестокими. Мало того — они чувствуют эмоции, как и мы. Как лютоволк. Посмотри, что твой дракон уже показал тебе. Он показал тебе любовь и доверие, ярость и сострадание.

Джон кивнул, как будто это имело смысл. — Да, я понимаю, — пробормотал он. Он перевёл взгляд на дракона и продолжил: — Не могу представить, чтобы ты завела потомство с драконом, который не был бы тебе равен. Он должен быть таким же свирепым, как ты. Таким же сильным. Таким же храбрым. Таким же умным. Ты захотела бы и заслужила бы равного себе во всём — не правда ли?

Эймон наблюдал, как дракон склонила голову набок, а потом, казалось, замурлыкала на Джона, прежде чем издать долгое воркование и потереться головой о его грудь.

— Думаю, она хочет сказать этим, что ожидает того же и для тебя, — мягко произнёс он.