Часть 65

Видимо, из-за того что она слишком долго пролежала на ледяной кушетке, тело Сакуры так и не согрелось — она всё время мёрзла.

Мёрзла до такой степени, что Саске вынудил Орочимару провести отопление по всему комплексу.

— Скажи-ка, Саске-кун, когда ты уже заберёшь её отсюда?

Орочимару уже вдоволь насмотрелся на их переполох и теперь считал всё это тягостной помехой.

Даже его почти безграничное терпение к Саске давало трещины после последних дней.

Стоило Сакуре хоть чуть пошевелиться, как Саске стремглав являлся к нему — будто рушилось небо — и начинал расспрашивать.

Во время их прошлых совместных тренировок он никогда не был таким… заботливым.

Орочимару не интересовала судьба Сакуры, да и понять настороженность парня он был не способен. Всё это казалось ему лишь забавным. До чего же человек способен измениться. Подумав о себе, он даже испытал некоторое облегчение: возможно, его собственного изменения куда значительнее.

— Наблюдать, как ты с таким изменившимся характером неловко мечешься вокруг, забавно, но у меня тоже есть дела. В конце концов, тебе всё равно придётся увезти её обратно в Коноху и рассказать ей правду. Ты готов?

Как он мог быть к этому готов.

Можно сказать, это то, чего Учиха Саске одновременно сильнее всего желал — и чего сильнее всего боялся.

С того дня, как Наруто ушёл, Сакура постоянно спрашивала, когда они смогут вернуться в Коноху. Не заставишь же всю Коноху — да и весь мир — жить во лжи. Когда они вернутся, она узнает правду. И Саске не знал, что ему делать.

Сакура стояла перед зеркалом. Сегодня на ней была одежда, которую Саске специально выкроил время и купил где-то снаружи. Нежно-алый цвет, плотная ткань, застёжки восточного кроя поднимались до самого горла, подчёркивая остроту её подбородка.

Боясь оставить её одну — вдруг она снова испугается, — Саске для дороги туда обратно пользовался своими техниками.

Харуно Сакура смотрела на своё отражение и чувствовала себя странно чужой.

В зеркале — лицо, которому будто не суждено стареть: молодое, красивое…

Но в глазах — такая, такая древняя усталость. Если подумать, вместе две прожитые жизни действительно делают её старой.

В отражении она заметила Саске, который незаметно подошёл и теперь спокойно откидывался назад на табурете без спинки, словно так и должно быть.

С той ночи, когда она проснулась от кошмара, он стал удивительно мягким.

То ли временно смирился со своей виной, то ли боялся, что она снова будет вздрагивать во сне, — но обращался с ней так бережно, что Сакура невольно сняла все свои защиты и стала относиться к нему так же естественно, как обычно.

В её глазах печаль ушла.

Тот мальчишка, что жил в её сердце, вернулся. И любил её.

И действительно — он сделал шаг вперёд и заключил её в объятия.

Она прислонилась к нему, глядя в зеркало на его лицо — прекрасное от детства до зрелости, — и радость, будто кусочек сахара, брошенный в воду, медленно растаяла у неё в груди, оставив тихую сладость.

— Саске, — её голос звучал мягко, почти нежно. — Я ведь уже такая старая, а ты всё такой молодой… Что же нам делать?

Сакура, вероятно благодаря бьякуго, почти не старела. Саске же, кажется, просто получил слишком хорошие гены — время практически не коснулось его лица. Разве что вся былой резкость ушла, сменилась спокойной, холодной сдержанностью.

Он наклонился к ней, спина согнулась в плавной дуге. Пальцами он осторожно провёл по её бровям и векам, тихо сказав:

— Где же ты старая?

Ты по-настоящему красива.

Столько лет…

И в детстве — упрямая, порывистая.

И в юности — яркая, растущая.