Глава 445

Инэначи неотрывно, почти гипнотически следил за Такумой. Его пациент, казалось, целиком ушел в себя, растворился в этом причудливом, вывернутом наизнанку пейзаже собственного сознания. С той самой секунды, как они пересекли невидимый порог этого ментального мира, Такума замолчал. Он не задавал вопросов, не отпускал удивленных комментариев, лишь жадно, с какой-то отчаянной тоской впитывал в себя все, что его окружало. Он двигался по туннелям не как гость, а как изгнанник, вернувшийся в давно покинутый, но до боли знакомый дом.

Каждый нелепый, выбивающийся из общей картины элемент, что смущал и настораживал Инэначи, для Такумы, похоже, был полон сокровенного, почти священного смысла.

— Ты узнаешь это? — не выдержал наконец ирьёнин, его голос прозвучал в стерильной тишине неестественно громко.

Такума замер, его взгляд был прикован к странным, инородным предметам, что прорастали прямо из гладких стен туннеля, словно диковинные, технологические грибы. Их формы были чужды этому миру, но не ему.

— Небоскреб, самолет, автомобиль, поезд, смартфон… — перечислял он шепотом, и на его лице, на лице закаленного в сотнях битв шиноби, расцвела по-детски восторженная, абсолютно чистая улыбка. Инэначи никогда не видел его таким. Не циничным стратегом, не воином, а простым юношей, почти подростком, который внезапно нашел давно утерянную, любимую игрушку из детства.

Для самого Инэначи и половина этих слов была лишь набором звуков, лишенных всякого содержания. А те немногие, что он мог смутно себе представить, — например, «поезд», — совершенно не походили на эти вросшие в стены причудливые артефакты. Он уже начал было думать, не является ли все это плодом его, Инэначи, воображения, искаженного чужим сознанием, как вдруг заметил, что плечи Такумы мелко дрогнули. Тот быстро, почти судорожно отвернулся, украдкой смахивая с ресниц соленые капли. Ностальгия, такая светлая мгновение назад, обернулась острой, режущей болью утраты. Эти вещи, чем бы они ни были, несли для него колоссальный, разрушительный эмоциональный заряд.

— Прошу прощения. Идемте дальше, — глухо, сдавленно произнес Такума, так и не повернувшись. Голос его охрип, словно от долгого крика.

Инэначи мудро решил не расспрашивать о причине столь бурной реакции. Он лишь сделал очередную мысленную пометку в своем внутреннем досье на пациента. «Объекты из предполагаемой прошлой жизни вызывают острую эмоциональную реакцию: от эйфории до глубокой скорби. Связь сильна. Возможно, это ключ».

Чем глубже они погружались в извилистые лабиринты сознания, тем ощутимее сгущалась тишина и мерк свет. Стылый, промозглый холод, казалось, пробирался под одежду, до самых костей. Это был не просто холод, а метафизический озноб, предчувствие чего-то враждебного. В свой прошлый визит ирьёнин не чувствовал ничего подобного. Сперва он решил, что это защитная реакция разума на него, на чужака, чьи действия в прошлый раз заставили эту систему насторожиться. Но, судя по напряженной, как натянутая струна, позе Такумы, это липкое, давящее чувство враждебности ощущал и он. Его рука инстинктивно легла на рукоять меча, которого здесь, в мире сознания, не было.

Наконец они добрались до цели — центрального узла, сокрытого за несколькими слоями зыбких, колышущихся завес, переливающихся всеми цветами радуги, словно северное сияние.

— Я чувствую его, — нервно прошептал Такума, не сводя глаз с мерцающего марева. Его дыхание сбилось. — Оно… живое.

— Проходи, — спокойно, но твердо велел Инэначи.