Глава 444

Кабинет Яманака Инэначи был оплотом спокойствия и порядка. Мягкий свет лампы с абажуром из рисовой бумаги заливал комнату теплым, медовым светом, играя на полированных поверхностях стола из темного дерева и корешках многочисленных книг, ровными рядами стоявших на полках. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат старой бумаги, кожи и сандалового дерева. Все здесь было создано для того, чтобы располагать к доверию и откровенности.

И тем более резким диссонансом выглядел его новый пациент. Такума сидел напротив, вжавшись в глубокое, уютное кожаное кресло так, словно оно было раскаленным. Его тело было напряжено до предела: плечи ссутулены, кулаки сжаты до побелевших костяшек, взгляд колючих темных глаз метался по комнате, ни на чем не задерживаясь. Он походил на дикого зверя, угодившего в ловушку.

Инэначи молчал. Он не двигался, лишь кончики его пальцев мерно постукивали по обложке блокнота, лежавшего на коленях. Он терпеливо ждал, давая тишине сделать свою работу, позволяя Такуме самому выбрать момент и начать разговор. Время для настойчивости и профессиональных уловок еще придет. Сейчас же было важно то, что Такума, переступив порог этого кабинета, уже сделал самый главный шаг — он признал наличие проблемы и показал желание бороться. Этого было более чем достаточно для начала.

Наконец, тишина стала для пациента невыносимой.

— Я хочу, чтобы это исчезло! — Такума буквально выплюнул эти слова, и они прозвучали в умиротворяющей атмосфере кабинета резко, как выстрел. Он подался вперед, его лицо исказила гримаса отвращения, словно само произнесение этих слов было для него физически мучительным. — Чтобы вы это вырезали. Сожгли. Стерли. Чтобы и следа не осталось!

Инэначи неторопливо, каллиграфическим почерком сделал запись в своем журнале. «Пациент желает, чтобы ментальный блок „исчез“, используя агрессивные глаголы: „вырезать“, „сжечь“. Это указывает на то, что он воспринимает блок не просто как помеху, а как нечто чужеродное, враждебное, как злокачественную опухоль в собственном сознании. Реакция закономерна. Ни один здравомыслящий человек не будет рад наличию неизвестной, неконтролируемой сущности в своем разуме».

— Чего вы ожидаете найти по ту сторону? — мягко спросил он, поднимая взгляд.

— Ничего хорошего, — огрызнулся Такума, снова откидываясь на спинку кресла, словно выстраивая баррикаду.

— Почему вы так уверены?

— Доктор, не надо… — в его голосе прозвучала усталая насмешка. — Этот блок ведь не на пустом месте возник. Он там, потому что за ним скрывается какая-то травма, что-то ужасное. Так ведь? Значит, ничего хорошего по ту сторону быть не может. По определению.

Его поза кричала о неприятии: скрещенные на груди руки, сжатые челюсти, враждебный взгляд исподлобья. Это была серьезная проблема. Работать со снятием блока, когда пациент заранее ненавидит то, что за ним скрыто, было все равно что пытаться разминировать бомбу, которую кто-то постоянно трясет.

Инэначи снова сделал несколько заметок. Любопытно. Крайне любопытно, как ясно Такума осознавал и признавал наличие самого блока. Большинство людей с подавленными воспоминаниями жили в блаженном неведении. Их разум проделывал титаническую работу, чтобы убедить их, что никакой травмы не было, а значит, и скрывать нечего. Активное же признание Такумой самого факта существования стены в его голове было уникальным, почти парадоксальным обстоятельством.

— Не все, что скрыто за таким барьером, обязательно будет травмирующим, — осторожно заметил Инэначи. — Иногда разум прячет и что-то светлое, просто потому, что оно неразрывно связано с болью.

По словам Такумы, он потерял все до единого воспоминания до десятилетнего возраста. Это была еще одна уникальная особенность его случая. Такая тотальная, всеобъемлющая амнезия выходила далеко за пределы нормы. Обычно подсознание стирало лишь конкретные события, часы или дни, непосредственно связанные с травмой. Здесь же в черную дыру провалилось целое десятилетие жизни.