Глава — 17

Хидан стоял спиной к Какузу, вытянув руки вперёд и растопырив пальцы. Он смотрел в небо, и, хотя доктор не видел его лица, он знал, что тот улыбается.

Он знал это точно так же, как то, что 400 футов прямо за краем утёса, на котором стоял Хидан, были неровными, острыми и смертоносными камнями.

Часть уступа рассыпалась под ногами Хидана, но он не двигался, как и Какузу.

«Как думаешь, что нужно, чтобы жить вечно?», — спросил его Хидан, его голос громкий и отчётливо слышимый, несмотря на то, что он находился в 20 футах от него и вокруг стоял грохот волн и гудящий ветер.

«Нет такой вещи», — ответил он, не уверенный, почему он вообще это сказал.

«Я знаю …», — с грустью сказал Хидан, хотя он не грустил. Как будто он знал ответ, но всё равно надеялся на что-то другое, — «Нет такого понятия, как “особенный”. Мы все просто люди…», — он легко усмехнулся, — «Разве это не самое печальное дерьмо в жизни?», — он обернулся, улыбаясь, и повернулся к Какузу, его серебряные волосы растрепались от солёного ветра, эти проклятые розовые глаза смотрели на него и мимо него.

Почему он такой завораживающий? – Возникла мысль в голове Какузу, но будто не его, будто какой-то внутренний голос спрашивал об этом. Эти сумасшедшие, они всегда говорят больше правды…

«Ты боишься умирать?», — внезапно спросил его Хидан, делая шаг назад к краю утёса, который снова осыпался. Какузу хотел податься вперёд, он почувствовал, как его сердце подпрыгнуло к горлу, он хотел оттащить Хидана оттуда и сказать ему быть осторожным, но его тело отказывалось двигаться, одолевала паника, когда он смотрел на альбиноса. Странно ощущать панику, когда ты никогда раньше её не чувствовал.

«Я не знаю», — честно ответил он. Я боюсь, что ты умрёшь …

«Я тоже. Но мне хотелось бы… я не знаю, что это такое», — сказал Хидан, глядя в глаза Какузу, — «Хотелось бы, потому что у меня нет иного выбора. Я бы сделал другой выбор, если бы у меня была хоть какая-то причина. Хочется быть особенным, даже если я таким и не являюсь».

Какузу только смотрел на него, пытаясь произнести слова, которые жужжали в его голове, чтобы высказать свое мнение, отругать идиота за его идеалы, утешить его, осудить, предложить ту маленькую мудрость, которая у него была. Но сейчас у него не было контроля над собой. Почему-то он это понимал, но, тем не менее, это его расстраивало. Хидан подходил всё ближе и ближе к краю. Если бы он не был осторожен, он бы упал. И Какузу был странно обеспокоен тем, насколько сильно мысль о том, чтобы жить без него, отгородила все остальные.

«Я не знаю, чего я хочу, Какузу. Это странно? Я знаю только то, чего не хочу. Но это совсем не помогает …»

Не помогает чему? – попытался спросить он, снова безрезультатно. Ты можешь хотеть меня. Мысли возникали бесконтрольно, сами собой. Ты можешь хотеть меня, потому что я у тебя есть.

«Что такое вообще, блядь, жизнь, а? Это просто не-смерть? Мы все просто в не-смерти? Грёбанная рассудительность … Почему всё, что убивает тебя, помогает тебе жить? А всё хорошее только… приносит боль».

Хидан сделал шаг назад, и на этот раз Какузу наконец смог двинуться к нему, его рука медленно поднялась и потянулась к альбиносу, — «Что ты делаешь?», — слова вырвались сами по себе, хотя он бы предпочёл сейчас сказать что-то совсем другое, с большим количеством ругательств и оскорблений.

«Я собираюсь это выяснить … полагаю …», — ответил Хидан, делая ещё один небольшой шаг, — «Для меня ты — хорошее, Какузу?»

Конечно, идиот. Я спас тебе жизнь.

«Нет.»

Что!?

«Это хорошо. И плохо. Но в основном хорошо … Так ты можешь пойти со мной?»

Нет.

«Да.»

ЧТО!?

Хидан улыбнулся сильнее, у глаз появились маленькие морщинки. Он протянул руку, его ногти стали зелёными, как лес, на указательном пальце появилось кольцо с какой-то надписью, которую доктор не мог разглядеть. И он задавался вопросом, почему Хидан накрасил ногти, он никогда не делал этого раньше. Его собственная рука медленно потянулась к нему, и Какузу подумал про себя: «Я схвачу его, дерну к себе и точно прибью на месте».

Но, как и в случае с остальными мыслями и действиями, которые он хотел сделать, этого не произошло. Он взял Хидана за руку и подошёл к нему, схватил, притянул его ближе, и поцеловал его так отчаянно и крепко, как только мог.

Потому что забвение, смерть и неизвестность на самом деле ужасающи. И он не хотел, чтобы Хидан шёл один. Ему не нравилось быть одному, он почему-то знал об этом. И поэтому он не позволит ему быть одному. Казалось, он не мог его спасти, чтобы исправить, поэтому он просто пошёл с ним. Это ведь имеет смысл?

Какие еще сюрпризы его ожидали?

Скала разрушилась под ними, они резко упали вниз, и он зажмурил глаза. Когда он открыл их, он увидел Хидана, который, казалось, совсем не боялся, что пугало ещё сильнее. И вдруг он понял, что они не падают.

«Все дело в восприятии …», — сказал Хидан и снова поцеловал его.

И тогда он проснулся.

__________________________

«Что за идиотские сны …», — пробормотал он, разглаживая одежду, проглотил пять таблеток аспирина и выпил десять долбанных маленьких стаканчиков воды из кулера. Зачем он заказал эти маленькие стаканы вообще? Абсолютно бесполезные…

Чертовски реалистичный сон … подумалось ему. И ещё более бесполезный, чем те сраные стаканчики. Ему никогда не снилось ничего подобного, обычно сны были случайными и явно не содержали никакого скрытого смысла. Почему этот казался таким важным? Он всё ещё жужжал в его голове, как проклятая муха. Обычно он вообще сны не помнил, они не задерживались в его памяти, как ненужная информация.

Да и ладно. Это ничего не значит. Просто бесполезный сон, просто очередная уловка жизни, чтобы испортить ему настроение. Он пытался обдумать эту последнюю истерику Хидана. И сейчас он считал, что виноват алкоголь. Всегда виноват алкоголь.

Какузу взглянул на часы, когда проходил мимо них — было уже около 10 часов утра, и он зарычал себе под нос. Солнце уже светило через жалюзи в его кабинете, и он понимал, что уже утро, но не настолько же позднее утро.

«Почему я никогда себя не слушаю?” — задумался он на секунду, опять отрывками вспоминая дурацкий сон. Он покачал головой, чтобы отмахнуться от него. Сейчас его крайне раздражало то, что он проспал четыре часа сидя за своим столом, не в силах пойти домой и отдохнуть нормально, потому что этот проклятый идиот снова сеет хаос.

То, что вчера произошло, сбивало с толку. Он был уверен, что с Хиданом ничего страшного и ему будет достаточно выпить много воды и прочистить желудок, но оказалось всё куда серьёзнее. Этот придурок был либо весьма терпим к боли, либо достаточно упрям, чтобы терпеть её и делать вид, что всё в порядке. Какузу был впечатлён и одновременно встревожен этим. Какой идиот будет делать вид, что всё в порядке, когда ему так больно?

Какое совпадение, а ты что делал последние три месяца?

Он с усилием выбросил эту мысль из головы и стиснул зубы.

Во-первых, Какузу злила вся эта ситуация. Он, конечно, всегда злился, но сейчас его особенно бесил психиатр Хидана, потому что он зачем-то назначил эту нелепую комбинацию лекарств, зная, что Хидан сидел на наркоте какое-то время, и беспробудно пил. Зачем назначать что-то столь опасное? Конечно, лекарства хорошо делали свою работу, пока не возникало какой-то провоцирующей стрессовой ситуации, но добавьте к ним алкоголь – и рецепт медленной смерти готов. И учитывая, сколько выпил Хидан, чёрт побери, если бы Какузу всё-таки туда не пришёл, эта ночь закончилась бы куда трагичнее. Этот невыносимый идиот, без сомнения, умер бы во сне.

Чудо или совпадение?

Он злился на Итачи, меньше, конечно, но злился, хотя это было бессмысленно на самом деле. Он вообще-то должен был знать, как опасна эта комбинация лекарств, он должен был понимать, как глупо позволять Хидану пить, не дождавшись полного выхода веществ из организма. Он понимал, что Учиха относится к Хидану с уважением, он понимал, что тот пытается сделать, но факт остается фактом: несмотря на то, что он его друг, несмотря на то, что он пытается помочь ему найти счастье, он не должен поддаваться капризам этого болвана, как родитель какого-то избалованного ребёнка, особенно если осознавал риск.

Всё равно, что позволить ребенку выбежать на проезжую часть за своим любимым красным мячиком, когда в магазине через дорогу есть миллион таких же красных мячей.

Он тоже не был идиотом. Он знал, почему ни Учиха, ни Кисаме не отвечали на звонки. На самом деле он не злился на них из-за этого, но всё равно был несколько шокирован, насколько они иногда могут быть безответственными. Как они могли не догадаться, что может случиться? Серьёзно!

Доктор долго думал об этом и, очевидно, так и задремал. Он смог сделать единственный вывод — всё, что произошло, каждое действие и решение, в итоге, столкнуло его с Хиданом. И это казалось подозрительным.

В конце концов, острая печёночная недостаточность не так уж и страшна, если оказать помощь быстро. Это легко лечится в большинстве случаев и печень быстро восстанавливается. И единственный вариант, при котором Учиха Итачи, умный и рассудительный человек, мог позволить подобному случиться – это то, что это было сделано специально.

Конечно, это ведь вовсе не так страшно, не так травматично для них обоих, это ведь не заставит Хидана показать свой страх и слабость, от чего у Какузу, конечно, не защемит в груди. Разумеется, это не заставит доктора захотеть проломить этим двум черепа, потому что они так играют с жизнью Хидана, и, конечно же, это не разозлит его ещё больше, чтобы задаться вопросом, какого черта он так защищает этого раздражающего идиота.

Это заставило Какузу понять, как мало он знал об этом человеке. И как мало знал о нём самом Хидан. Как можно быть так сильно одержимым кем-то, даже толком его не зная?

Он вышел из кабинета и шёл к смотровой, когда услышал громкий храп. Он предположил, что это та розововолосая бестия, и, когда он дошёл до зала ожидания, обнаружил её спящей на поставленных в ряд креслах. Доктор молча прошёл мимо зала, направляясь сразу в комнату, в которой оставил Хидана.

Невыносимая сука, скорее всего, не была частью планов Учихи, но, чёрт побери, она не только мешалась, но и помогла немного. Она вообще не затыкалась, постоянно несла какую-то чушь и ругалась так много, что слушать было невыносимо. Боже, он был готов терпеть Хидана сутками без перерыва, только бы не слышать её бред. Это лишь укрепило его убеждение, что женщины в основном бесполезны, и постоянно сводят вас с ума.

Но, как ни странно, она была полезна. Пытаться успокоить Хидана, вывести его из полубессознательного бреда и в то же время лечить в одиночку было бы затруднительно. Девчонка не была действительно сильной, но она не боялась буквально использовать каждую унцию своего веса, чтобы удержать альбиноса в нужном положении. И он, по крайней мере, мог отдать ей должное, она не проронила ни единой слезинки, и, кроме бесконечных вопросов, она не испугалась и не переусердствовала, как это часто делают женщины. На самом деле она неоднократно называла Хидана грёбаным идиотом за то, что он так себя вёл. “Пф чёрт возьми, он думает, что умирает…” — она усмехнулась, когда Хидан проснулся в прошлый раз и она успокаивала его, – “Полагаю, что «Кузу» — это ты… Как мило… но на самом деле, чёрт возьми, он так любит драматизировать”.

Какузу взглянул на Хидана, всё ещё крепко спящего, и направился прямо к стойке, чтобы взять свой стетоскоп и прибор для измерения давления. Сердцебиение и пульс альбиноса были в полном порядке, и он воспользовался случаем, пока тот спит, чтобы взять у него крови из пальца на анализ уровня билирубина.

Он до сих пор был выше, чем ему хотелось бы, но уровень значительно снизился. Когда он проснётся, ему будет необходимо вывести остатки естественным образом. Но, по крайней мере, его организм больше не был отравлен.

Какузу выключил аппарат и вернулся к Хидану. Голос из сна отозвался в голове эхом. “Как ты думаешь, что нужно, чтобы жить вечно? Нет такого понятия, как “особенный”. Разве это не самое печальное дерьмо в жизни?”

Так и есть, подумал Какузу. Он был врачом, его жизнь была посвящена поддержанию жизни и здоровья людей, несмотря на то, что все на этой земле были обречены на медленную смерть с самого момента рождения. Он, как и другие врачи, был земной версией бога, изменяя судьбы людей, продлевая их жизнь, когда им бросали карту смерти. В конце концов, они всегда ловили её, такова была судьба всех, и никто не мог этого избежать.

Он стоял в комнате, делая вид, что следит за показаниями на мониторах, но на деле просто стоял у кровати альбиноса и смотрел на него.

Хидан был неправ в одном. Если бы не было такого понятия, как “особенный”, Хидана сейчас бы здесь не было. Он не смог бы пережить все свои предсмертные переживания. Он не прожил бы так долго, учитывая все его попытки обдолбаться или упиться до смерти. Конкретно эта ситуация, конечно, попадала под категорию несчастных случаев, но всё, что было до этого – определённо следствие его саморазрушительного образа жизни.

“Для меня ты — хорошее, Какузу?”

Он сказал нет, хотя хотел сказать да. Потому что всё, что хорошо для Хидана, вредит ему. А Какузу не хотел этого делать … Он внезапно понял. Он не хотел быть наркотиком, он не хотел убивать его медленно, чтобы сделать его жизнь лучше, придать ей смысл. Но он, конечно, не хотел причинять ему боль. Почему он не мог быть и тем и другим? Разве не бывает чего-то хорошего, что не приносит боль?

Хидан, похоже, в это не верил. Какузу почему-то был в этом уверен, не зная наверняка, не спрашивая. Очередной побочный эффект слишком реалистичных снов.

Это не имеет значения, подумал он… В любом случае, эта чёртова депрессивная чепуха застряла у него в голове. Технически говоря, не было ничего действительно хорошего, что могло бы помочь. Есть меры, которые можно принимать, чтобы отсрочить смерть, чтобы поддерживать здоровье. Но… ничто не вечно.

Он по себе это знал. Сорок шесть лет, и что же? Да, он помогал людям. Скорее всего, они были ему благодарны. Возможно, дело в похмелье, или, в чёртовом сне… Но он обнаружил, что беспричинно и безмерно зол на окружающий мир, на всё, что его окружало, вообще на всё – даже на то, что не бесило раньше.

“Ты для меня тоже не хорошее…” — пробормотал он тихо, глядя на спящего человека. Его грудь поднималась и опускалась, губы слегка приоткрылись, голова склонилась набок. За снами всегда стояло так много всяких значений, теорий, странной логики. Какузу всегда делал только то, что было хорошо для него, и он не был от смерти дальше, чем кто-либо в его возрасте. Его жизнь была как прямой путь, и он спокойно шёл по нему, прекрасно зная, что он упускает и на что не обращает внимания — это последнее наблюдение, которое сделал Хидан. Мы все умрём, кем бы ты ни был, что бы ты ни делал, как бы ты ни жил.

Он смотрел на Хидана, чувствуя непреодолимое желание дотронуться до его лица. Он начал сопротивляться этому, но снова подумал о мыслях, которые только что промелькнули в его голове, и позволил себе прикоснуться к нему. Он провёл костяшками пальцев от лба Хидана вниз по щеке, по подбородку, и задержавшись на мгновение, быстро отдёрнул руку, пытаясь понять, что и зачем он сделал. Как всегда безуспешно.

«Следуй за своей стрелой», — послышался женский голос, заставляя его вздрогнуть и замереть, осознавая, что он не слышал храпа Таюи в течение последних пяти минут.

Он резко повернулся к ней, не скрывая раздражения от того, что она видела, что он делал. Она, вероятно, стояла здесь и наблюдала за ним в течение последних пяти чёртовых минут, пока он был погружён в свои мысли. Ну, он не настолько глуп, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. В любом случае, кто она такая, чтобы судить, она недавно полчаса сидела и объясняла, насколько легче быть с женщинами, чем с мужчинами.