Часть 26. Прыжок веры
Тав неподвижно лежала в постели, с пульсирующей в такт сердцебиению головной болью и невероятной сухостью во рту от похмелья. На прикроватной тумбочке она заметила чашку с водой, несомненно, оставленную Кейлет. С благодарностью, она с трудом дотянулась до неё и принялась медленно, неторопливо пить.
События предыдущего вечера казались размытыми, мешаниной из смехов, разговоров и слишком большого количества алкоголя. По большей части она сохраняла самообладание, пока вдрызг пьяный Эрдан каким-то образом не убедил её допить оставленную им бутылку.
А затем внезапное осознание поразило её, как удар молнии. — Блять! — воскликнула она вслух, и звук её собственного голоса эхом отдался в её гудящей голове. Она вскочила с кровати, и её окатило волной головокружения.
Комната выглядела той же самой, успокаивающе знакомой. Но её охватила паника, когда она бросилась к шкафу, отчаянно ища шкатулку, которую, как она помнила, нашла накануне. Сердце бешено билось, пальцы шарили по вещам, но шкатулки нигде не оказалось.
— Нет, нет, нет, — в панике бормотала она. Трясущимися руками она обшарила всю кровать, приподняла подушки, заглянула под мебель. Но всё было тщетно. Шкатулка исчезла.
В голове вспыхнуло воспоминание о её пьяном решении отнести шкатулку Астариону, вызвав новую волну ужаса. — Что я наделала? — прошептала она срывающимся голосом. Мысль о том, что она могла сказать или сделать, будучи пьяной, наполнила её глубоким чувством смущения и сожаления.
Её охватили чувство вины и стыда, когда она подумала о том, что, возможно, выставила себя дурой перед Астарионом. Или того хуже…
Она мерила шагами комнату, лихорадочно соображая, пытаясь собрать воедино разрозненные воспоминания о прошедшей ночи. Каждая попытка воскресить в памяти какие-либо подробности разочаровывала, будто она пыталась схватиться за неуловимую дымку.
Прекратив расхаживать по комнате, Тав принялась растирать виски. — Эрдан, — произнесла она вслух, осознавая, что произошло. Именно из-за пьяного признания Эрдана, его эмоциональной уязвимости она совершила свои безрассудные поступки.
—
Ночь оглашали приглушённые смешки и неповоротливые шаги. Тав, чувства которой были притуплены алкоголем, изо всех сил пыталась отвести сильно опьяневшего Эрдана в его комнату. Каждый их шаг скорее напоминал неуклюжий танец, в котором они качались и спотыкались.
— Тссс, ты всех разбудишь, — весело шепнула Тав.
С трудом выговаривая слова и теряя равновесие, Эрдан тяжело повис на Тав и Кейлет. — Нет, нет… Я могу идти, — убеждал он, хотя его нетвёрдая походка говорила об обратном.
Менее подвыпившая Кейлет хихикнула над заверениями Эрдана. — Конечно же можешь, Эрдан, — сказала она, игриво закатив глаза. — Прямо как новорождённый оленёнок.
Они продвигались медленно — три плетущиеся фигуры в приглушённом свете светильников в коридоре. Тав почувствовала смесь веселья и беспокойства. — Мы почти на месте, — успокоила она его, хотя её собственное зрение слегка плыло, из-за чего коридор казался длиннее, чем был на самом деле.
Эрдан споткнулся, зацепившись за ковёр, отчего Тав и Кейлет едва не завалились вместе с ним. Они вовремя опёрлись о стену, разражаясь тихим, безудержным смехом.
— Ш-ш-ш! — шикнул на них Эрдан, несмотря на собственный смех.
Наконец, они добрались до двери Эрдана. Тав повозилась с ручкой непослушными пальцами. Наконец дверь распахнулась, и девушки втащили Эрдана внутрь, уложив того на кровать.
— Вот и всё, в целости и сохранности, — объявила Кейлет с торжествующей, но подрагивающей улыбкой.
Тав изо всех сил старалась сохранить равновесие: действие алкоголя всё ещё сильно сказывалось на её организме. Постель Эрдана представляла собой груду смятых простыней, а сам он являл собой картину растрёпанного и серьёзного мужчины, пытающегося решительно сесть, что было почти забавно из-за всей тщетности.
— Я должен ему признаться, я напишу письмо. Иоласу, да. Я напишу всё, — невнятно проговорил Эрдан, неуклюже нашаривая руками что-нибудь, чем можно было бы написать.
Прислонившаяся к стене Тав рассмеялась от изумления и неверия. — С ума сошёл? Ты даже говорить сейчас не можешь, не то что любовные письма сочинять. — Она покачала головой, пытаясь понять пьяную логику Эрдана.
— Но я должен! — решительно твердил он. Он снова попытался встать с кровати, но его движения оставались неуклюжими и нескоординированными.
— Почему? — спросила Тав, и её голос эхом разнёсся по тихой комнате.
— Потому что такие вещи нельзя скрывать. Нужно сделать шаг, показать… иначе как же он узнает? — Слова Эрдана вырывались наружу искренним потоком.
Кейлет, молча наблюдавшая за происходящим с недоумённым выражением лица, наконец вмешалась. — Да ладно тебе, любовничек. Напишешь завтра, Иолас сейчас спит и не сможет прочитать, — успокаивающе произнесла она.
Выражение лица Эрдана смягчилось, веки опустились, и он лёг обратно. — Спит? Может, мы встретимся во сне? — пробормотал он, и голос его затих, так как он почти сразу же заснул.
Тав многозначительно переглянулась с Кейлет, и обе, сдерживая смешки, осторожно укрыли Эрдана одеялом.
Тав прислонилась к дверному косяку, её голова слегка закружилась от приложенных усилий. — Спокойной ночи, Эрдан. Постарайся выспаться, — сказала она тёплым от любви и беспокойства голосом.
Эрдан пробормотал что-то неразборчивое в ответ, уже наполовину уснув.
Кейлет и Тав понимающе переглянулись. — Отлично справились, — слегка невнятно сказала эльфийка.
Дроу кивнула, её смех стих. — Точно. Спокойной ночи, Тав.
Они обе вышли из комнаты и отправились в свои спальни. Слегка спотыкаясь, Тав вошла в свою личную обитель немного неуверенно двигаясь, а мир вокруг неё вращался сильнее обычного. Знакомый уют её кровати, залитой мягким светом луны, проникающим через окно, был желанным зрелищем. Шкряб растянулся поперёк кровати, глубоко и ритмично дыша, являя собой образец безмятежного сна.
Подойдя, Тав намеревалась упасть в мягкие объятия постели и погрузиться в сон. Но падение тут же было прервано резкой, неожиданной болью.
— Ай! — воскликнула она больше от испуга, так как поняла, что только что приземлилась на что-то твёрдое.
Потирая поясницу, она потянулась под себя и достала шкатулку, ту самую, которую ранее вытащила из шкафа.
Сейчас шкатулка в её руках казалась как никогда важной. Чёрная, с замысловатыми узорами, инкрустированными серебром, она была прохладной и гладкой. Пальцы задержались на предмете. Она улыбнулась, прошептав «Астарион» в тишине комнаты.
В её голове эхом прозвучали слова Эрдана, сказанные ранее: «Потому что такие вещи нельзя скрывать. Нужно сделать шаг, показать… иначе как же он узнает?» — Эти слова нашли в ней отклик. Мысли невольно вернулись к Астариону — его улыбке, глазам, волосам, голосу.
Вздохнув, Тав расплылась в глуповатой, но очаровательной улыбке, пока её сознание пыталось понять, что же значит сделать этот шаг, обнажить уязвимые места и желания, которые она так старательно скрывала. Эта мысль была пугающей и в то же время волнующей, как будто стоишь на краю обрыва, готовясь нырнуть в неизведанные глубины.
Взяв шкатулку, Тав ощутила прилив храбрости. С внезапным порывом решимости, пусть и нетрезвой, она встала. Решение принято — она отдаст шкатулку Астариону, сделает тот шаг, о котором говорил Эрдан. Она хотела, чтобы Астарион всё знал, понимал, даже если она не была полностью уверена в том, что же именно хотела сказать.
Выйдя из своей комнаты, эльфийка направилась к комнате Астариона, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди. Шкряб следовал за ней. С приближением к его комнате решимость Тав крепла. Коридор, казалось, простирался перед ней, и каждый шаг отдавался в тишине, словно барабанный бой, возвещающий о её приближении.
Деревянная дверь перед ней, ведущая в комнату вампира, казалась барьером на пути к неизведанной территории, пугающей и манящей одновременно.
Её сердце бешено колотилось в груди, в какофонии из нервов и выброса адреналина, когда она тихо постучала в дверь. Звук эхом разнёсся по тихому коридору, показавшись громче, чем она хотела. Через несколько секунд реальность обрушилась на неё холодной волной.
Ох, Боги…
О чём она только думала, принеся эту вещь Астариону глубокой ночью?
Какая-то часть её, очень трезвая и рациональная, безмолвно молилась, чтобы он уже спал, чтобы её импульсивный поступок остался незамеченным.
Но насмешливый голос в голове напомнил, что даже если он и спит, то обязательно проснётся — он всегда чутко спал.
Она беспокойно переступила с ноги на ногу, не отрывая взгляда от дверной ручки и обдумывая возможность поспешного отступления. Но мысль о том, что Астарион откроет дверь и увидит, как она убегает, смущала ещё больше. Голова шла кругом, мысли путались и распутывались, головокружительно петляя.
И вдруг, словно в замедлении, она увидела, как дверная ручка начала проворачиваться. Это простое движение вызвало у неё приступ паники. — Вот чёрт! — возникла единственная связная мысль в водовороте её подвыпившего мозга.
Когда дверь распахнулась, Тав оказалась лицом к лицу с Астарионом. Он стоял без рубашки, и лунный свет отбрасывал тени на контуры его чётко очерченных мышц. Волосы у него были слегка взъерошены, как будто он провёл по ним рукой, а в глазах читалось удивление при её виде.
Тав не могла сказать, кто из них был удивлён больше.
На мгновение показалось, что время остановилось. Тав невольно скользнула вдоль линий его тела взглядом, прежде чем посмотреть ему в глаза, и смущённый румянец окрасил её щёки. Астарион притворно охнул и небрежно прислонился к дверному косяку.
— Милая моя, что привело тебя на мой порог в столь поздний час? — Его голос был мягким, шелковистым, с нотками веселья. Взгляд пронзал, а близость парализовала её настолько, что она не смогла придумать никакого логичного ответа.
Будь он проклят.
Тав с трудом обрела дар речи, но его вид застал её врасплох. Шкатулка в её руках внезапно потяжелела. Она сглотнула, пытаясь выровнять голос.
— Я… принесла тебе кое-что, — сумела выговорить она, слегка запинаясь. Она протянула вещь, чувствуя внезапное смущение.
Астарион перевёл взгляд со шкатулки на неё, и по его лицу пробежала тень любопытства. — Да, я вижу, — сказал он лёгким, загадочным тоном. Он отступил в сторону, открывая дверь шире.
Тав крепко вцепилась в шкатулку, пока слегка опьяневший мозг изо всех сил пытался справиться с ситуацией, которую она импульсивно создала.
— Нет, я здесь только на минутку, — неожиданно для себя произнесла она с решимостью, которой не чувствовала. Нервно прикусывая губу, она пыталась сосредоточиться на причине, по которой оказалась здесь, а не на мужчине, заставлявшем сердце биться иначе, пусть и признаться в этом после столь недолгих размышлений она всё ещё готова не была.
— Я вспомнила, что она у меня, — начала она, но замолчала, когда осознала, насколько интимным был факт, что она хранила его вещи. — Когда… мы расстались, ты оставил свои вещи в лагере, — продолжила она, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Я… взяла всё, что смогла. — Её рука слегка дрожала, когда она протягивала ему коробку, а сердце колотилось в груди.
Тав гордилась собой, потому что, несмотря ни на что, ей удалось сформулировать разумное предложение, и почти не соврать.
Астарион выглядел искренне удивлённым. — И ты её хранила?
Смущение Тав усилилось, и она попыталась отмахнуться от него нервной усмешкой. — Как-то так получилось? Я и забыла, что она у меня, — нервно хихикнув, соврала она, избегая его пронзительного взгляда.
Шкатулка значила для неё куда больше, чем просто забытые вещи, это была осязаемая частичка их общего прошлого, с которой она не хотела расставаться.
Молчание казалось тяжёлым, на его лице были тоска и нерешительность, которые отражались на её собственном. Она отчасти ожидала, отчасти надеялась, что он обнимет её. Часть её жаждала провести с ним ночь, раствориться в уютных объятиях и тепле его губ.
Нет. Ты всё ещё немного пьяна, не глупи.
Но Астарион просто взял шкатулку с тихим «спасибо», и в его голосе прозвучала грусть.
— Не за что, — сумела сказать она и сделала шаг назад.
Это было к лучшему.
Каждый шаг назад казался ей километровым, но она всё ещё была очарована его взглядом. — Доброй ночи, — добавила она почти шёпотом.
Но тут Шкряб невольно разрушил чары, пробежав мимо неё в комнату Астариона.
Тав вздохнула и остановилась. — Шкряб, выйди. Мы идём спать, — устало позвала она собаку. Но надеялась, что пёс прислушается к её голосу и даст ей повод задержаться ещё на мгновение.
— Всё в порядке, он может остаться, — голос Астариона был неожиданно мягким, почти ласковым. Тав приостановилась, удивлённая его ответом. В его голосе прозвучала теплота, заставившая сердце учащённо забиться.
Мне нужно уйти. Сейчас же.
На краткий миг их взгляды снова встретились. Затем, слегка кивнув, она отвернулась.
Когда она шла обратно в свою комнату, тени в коридоре, казалось, отражали её противоречивые чувства.
Что она делала?
—
Воспоминания о прошлой ночи пронеслись подобно безжалостному урагану, и каждая мысль вызывала головокружение больше, чем предыдущая. В голове стучало в такт с бешено колотящимся сердцем, напоминая о том, что она переборщила с выпивкой и эмоциями. Тав мерила шагами комнату, и в каждом движении сквозили сожаление и страх.
Нет. Я больше никогда не выйду из этой комнаты.
Она остановилась, прижав руку ко лбу, пытаясь унять пульсирующую боль. В животе заурчало.
Рано или поздно ей нужно будет спуститься вниз, но эта мысль вызывала беспокойство. Астарион будет там, она была в этом уверена. Как ей смотреть ему в глаза после вчерашнего неожиданного визита? Она уже представляла себе, как он сидит за столом, и на его губах играет такая знакомая полуулыбка. И почти слышала его голос, дразнящий и в то же время обольстительный: «Так-так, это же моя ночная гостья. Вернулась за продолжением или что-то забыла?»
Тав тряхнула головой, пытаясь избавиться от воображаемого разговора. От одной только мысли, что ей придётся встретиться с ним лицом к лицу, внутри всё сжалось от смущения.
Глубоко вздохнув, она взяла себя в руки и, выйдя из комнаты, спустилась по лестнице, всё ещё переживая события прошлой ночи. Воспоминание о том, как она передала шкатулку Астариону, нависло над ней тучей.
Она пыталась придумать объяснение хотя бы для самой себя. Правда в том, что она планировала в конце концов вернуть ему шкатулку, а вино лишь ускорило этот процесс. В этом был смысл, верно?!
И всё же, когда она вошла на кухню, желудок скрутило от страха.
Кухня представляла собой живописную картину последствий пиршества. Астарион был воплощением бодрости среди страдающей от похмелья компании, его смех звучал чисто и резко, рассекая тяжёлый воздух. Он казался почти невосприимчивым к последствиям вчерашней гулянки, что резко контрастировало с Уиллом, который выглядел так, словно был на грани смерти.
Как только Тав появилась в поле зрения, он повернул голову в её сторону и помахал рукой с кривой ухмылкой.
В этот момент Тав захотелось воскресить Петраса и попросить его убить её снова.
Она сделала шаг вперёд и заметила Гейла, у которого под глазом красовался фингал, а на лице застыло выражение вины и замешательства. Он избегал взгляда Фэйлен, которая наблюдала за ним с необычной смесью веселья и высокомерия.
Уилл, облокотившись на подушки, выглядел соответственно после вчерашнего веселья, и спросил Гейла голосом, похожим на шелест опавших листьев. — Что, чёрт возьми, ты сделал, чтобы заслужить этот фингал, Гейл? — прохрипел он.
Фэйлен, сидевшая напротив него с нечитаемым выражением лица, сухо ответила: — Ну, он перепутал комнаты.
Оказавшись под прицелом любопытных взглядов друзей, Гейл лишь неловко передёрнулся, отводя взгляд от пронизывающего взгляда Фэйлен. Астарион не мог сдержать веселья, его смех явно свидетельствовал о том, что он наслаждается неловкостью Гейла.