Глава 24. Наследия

1943

После шокирующих новостей майора Тиндалла оставшийся вечер Тома прошёл в сбивающей с толку путанице эмоций.

Другие гости несколько раз приглашали его потанцевать, на что он отказывал. Его попросили позировать фотографу, и раз уж на это его уговорила Гермиона, он не мог отказать без разрыва их уговора. Позже Том увязался за Гермионой, которая была вовлечена в оживлённую дискуссию с академиками о последнем медицинском открытии, каком-то лечении от инфекций под названием «пенициллин». Оказалось, его добывали из ферментированного грибка, что ему было настолько же омерзительно, как доить растопырник для добычи из его щупалец продукта секреции. Экстракт растопырника, эквивалент пенициллина в магическом мире, был выведен волшебниками несколько веков назад, поэтому Том счёл магловское изобретение не таким уж большим достижением, каким его считали все доктора и учёные.

Он слушал вполуха, его мысли прокручивались от одной идеи к другой: было так много вещей, которые он хотел сделать, действий, которые он мог совершить вместо простого стояния там и потягивания сельтерской воды, слушая стариков, вспоминающих о днях, когда лауданум считался панацеей современной медицинской науки.

Варианты, которые он придумал, были следующими:

Вернуться в свою комнату в «Дырявом котле», наложить заклинание Немоты и швырять мебель в стены, пока не останется ничего, кроме разломанного дерева и обрывков простыни. (Это было равноценно прощанию с депозитом за комнату, если он не починит всё до прихода горничной, которая придёт, чтобы принести ему газету и поменять полотенца.)

Вернуться к Грейнджерам и устроить пожар в их подвале. Инсендио, Конфринго, Бомбарда, Редукто и ещё несколько более разрушительных заклинаний из его репертуара, для которых ему раньше не представлялось возможности вызвать их в полную мощность, на которую, он знал, был способен, — снова и снова, пока он не выдохнется и не задрожит от истощения.

Пойти в канцелярию военного архива в Вестминстере, что было меньше чем в двух милях от отеля, и которая будет закрыта с сегодняшнего вечера до утра понедельника. Он мог бы пробраться с заднего входа и постараться взломать замок магией — беспалочковой, если ему удастся, — и в этот момент Том заскучал по Арахису, как никогда прежде. Он мог бы использовать и свою палочку, если необходимо. Трэверс, чей отец работал в Министерстве, сказал, что у несовершеннолетних волшебников есть два или три предупреждения, если только это не серьёзное нарушение, а всё, что было несерьёзным, может быть обжаловано, если знать нужного человека.

Пойти на вокзал Кингс-Кросс, что меньше чем в миле оттуда. Сесть на следующий поезд до Лидса или Йорка и поискать свою семью. Не может быть слишком много Риддлов, и он знал, откуда начать — майор Тиндалл сказал ему, что лейтенант Томас Риддл был на пару лет младше него, рождённый примерно в 1880 году. Риддлы были влиятельной семьёй в округе, которая отправляла своих сыновей в дорогие общественные школы. В архивах гражданских органов будут записи о них.

«И что потом? — спросит Гермиона. Он уже мог слышать её голос в своей голове, цитирующей факты и цифры из своего энциклопедического мозга. — Йорк в двухстах милях от Лондона. Поезд идёт со скоростью пятьдесят миль в час и останавливается на каждой второй крупной станции Мидлендса. Если ты поедешь сейчас, что ты будешь делать, когда доберёшься, если предположить, что тебе не придётся ждать пересадок?

Постучишься в их дверь утром? Прокричишь: «О чудо, блудный сын вернулся!» — пока они будут стоять у двери в сорочках?»

Перечисление вариантов показало ему, что, хоть он и мог подумать о множестве забавных вещей, что бы такого сделать с людьми, к которым у него не было причин испытывать симпатию, у его действий не было чёткой цели. Это эмоциональный ответ, которым бы он насладился — так же, как ему нравилось видеть навсегда изуродованного Лестрейнджа, вечного посмешища Гастингса и Нотта с сумасшествием, неподлежащим исправлению, — но у него бы не было никакой осязаемой выгоды, кроме собственного веселья. Несколько лет назад он, возможно, посчитал бы, что это того стоит, и, по правде говоря, какая-то его часть всё ещё так считала.

Однако…

Не было ли это расточительным?

Что, если они могли бы быть полезными?

Он никогда не узнает, если сначала выведет их из строя, а потом поймёт, что у него есть вопросы, которые ему хотелось задать.

(«Когда ты расправишься со всеми своими сенаторами, — однажды спросила его Гермиона, — кто будет собирать для тебя налоги?»)

Были вещи, которые он хотел знать, и вопросы, нуждающиеся в ответах.

Он хотел услышать их ответы.

(Другая его часть хотела услышать их мольбы.)

Вы были настолько уверены, что думали, никто не узнает?

Для вас это всего лишь минутный промах?

Что, вы думали, случится?

Вы были настолько слабы…

Как вы могли…

Как вы посмели…

И в это мгновение все его эмоции свелись в одну чёткую точку, одну-единственную сконцентрированную бусинку ярости. Волна праведного гнева накрыла его, это чувство саднило его горло, как первый глоток бренди, от которого вспыхивала кожа. Оно шло жгучим теплом от его глаз к венам, к самым кончикам пальцев, и его правая рука — рука, которой он держит палочку, — сжалась вокруг чего-то, что должно было быть в ней, но ничего не нашла.

В его груди разрастался пламенный холод, разгорающийся в горниле его гнева, зудящий, жалящий, ноющий…

Оцепеневший изнутри, невосприимчивый к открытому ожогу на поверхности кожи, заморозивший его конечности там, где он стоял. Этот холод удерживал его без дыхания, без речи и без движения, держал, как кулак, сжимающий его сердце.

Как он посмел?

Они увидят, как он посмел.

Они увидят это в четыре утра, в их ночных сорочках, и пижамах, и тёплых тапочках.

Почему Тому должно заботить, что на них надето? Что он носил, что он ел, где он спал — ничего из этого никогда не волновало Томаса Риддла.

Его рука проскользнула в пиджак, ощупывая узкий карман вдоль груди, который портной в Косом переулке добавил к магловской выкройке за несколько дополнительных сиклей.

— Том? — за ним послышался голос Гермионы, каблуки её туфелек стучали по полу. — Ты в порядке? Я рассказала маме, и она сказала, что начнёт делать несколько запросов сегодня и позвонит нужным людям завтра, на случай, если кто-то что-то знает, но не пришли на вечер. Ты, должно быть, взволнован: я знаю, как тебе всегда было интересно, кто твоя семья.

Он моргнул. Намерение отделилось от мысли, мысль — от смутных предчувствий действия, связи между Что-Могло-Бы-Быть и Что-Будет стали тускнеть и ослабевать, расходясь в стороны, как растрёпанная верёвка, полустёртые нити исчезали, не дойдя до необратимой точки схождения.

Его рука замерла в месте, где она прижалась над его сердцем, над вырезанной рукояткой из тиса, нагретой его кожей, над слоем камвольной шерсти между ней и им.

Том уставился на поредевший ассортимент всякой всячины на крекерах на столе для канапе. Время близилось к полуночи, и семьи с маленькими детьми уже давно ушли. Из оставшихся гостей были только старики, потягивающие бренди, и молодые пары, которые хотели насладиться праздничной атмосферой и живой музыкой как можно дольше, прежде чем вернуться к своей жизни, наполненной войной. К жизни, где каждый вечер по радио объявляли списки потерь, и каждое утро газетные заголовки предупреждали о вражеских диверсантах за каждым углом или о новой директиве правительства, призванной обезопасить население, но лишь урезавшей личные свободы.

Он прошёл в угол бальной залы, подальше от танцплощадки и предела досягаемости табачного дыма, струящегося от секции ветеранов.

Сигареты. Они ему никогда не нравились, хотя ребёнком он видел, что употребление табака было практически повсеместной привычкой взрослых южного Лондона. Теперь он считал это пороком, разделённым между самыми глупыми и слабовольными членами общества, как и пристрастие к алкоголю, азартным играм или домогательству плоти.

Уличные прозелиты называли их Общественным Злом.

Том видел их тем, чем они являлись: презренными привычками маглов.

Их существование несколько лет назад вдохновило Тома на систему лицензирования деторождения, которую Гермиона отвергла в считанные минуты после того, как он преподнёс ей идею.

— Мой отец м… — Том остановился до того, как успел произнести слово, затем продолжил хриплым голосом: — Сама-Знаешь-Кто. Ни один волшебник не пошёл бы добровольцем на войну с фермерами и племенными жителями.

Гермиона моргнула в неверии:

— Какая разница? Мой папа тоже не волшебник. Он был на войне, он такой же ветеран, как и твой. Ты должен гордиться, что твой отец служил Британии, — и он при этом был офицером.

— Я долгое время считал, что он был источником моих… Необычных даров, — сказал Том. — Раз уж он больше ничего не дал мне в жизни, по крайней мере, он передал мне наследие, имеющее какую-то ценность.

— Разве наследие важно? — сказала Гермиона, сжимая губы, как она всегда делала, когда очевидно была им разочарована, но всё равно пыталась следить за его мыслью до её логического завершения. — У меня его нет, и это меня не волнует. Мне всегда было неважно, есть ли оно у других, ведь это не меняет их как людей — ни их достижения, ни их потенциал. С наследием или без, ты всё ещё Том для меня. Том, которого я всегда знала, которому нравится зелёный цвет, читать историю Рима, шоколад без орехов и запах новых книг.

Людям, которые читают твои статьи, ни на йоту нет дела до твоего наследия — они даже не знают, что за человек стоит за творческим псевдонимом. Они всё равно любят то, что ты написал, слушают, что ты им скажешь, и ты получил их расположение своими собственными заслугами. Если уж на то пошло, если твои дары — лишь результат наследия другого человека, то это только преуменьшает твои собственные заслуги, будто кто-то другой получает должное за проделанную тобой работу. И мне это не нравится, вообще ничуть, потому что всё в этом нечестно!

Том замолчал на полминуты, взвешивая достоинства её аргументов.

Эйвери и Трэверс: они были двумя мальчиками, кто вырос с наследиями своих семей на плечах. Эйвери нёс вес пыльного старинного рода, которому с трудом удавалось оставаться востребованным в обществе, где все старинные роды становились всё бóльшим меньшинством из-за притока маглорождённых и перемещённых в результате войны émigrés. Чтобы оставаться на плаву в учёбе, Эйвери прибег к коррекционным занятиям от Риддла и Грейнджер, при этом в надежде, что его знатные родители никогда не узнают, до чего докатился их некогда благородный сын.

Трэверс, в свою очередь, всю жизнь прожил в тени карьеры своего отца — аврор к двадцати годам, быстро ставший главой управления авроров, а затем главой одного из крупнейших департаментов Министерства, Отдела магического правопорядка, с которым по значимости соперничал только Отдел международного магического сотрудничества. Трэверс брал частные уроки летом, но у него никогда не получалось войти в пятёрку лучших в дуэльном клубе Хогвартса. Не обладая самыми элементарными инстинктами авроров, он был физически слаб и неловко выхватывал палочку во время их скоростных дуэлей.

Том очень редко исследовал жизни людей, с которыми взаимодействовал, сверх того, что требовалось для манипуляции их мыслями и действиями в более удобном направлении. Остальные люди были для него скворцами, их жизни не имели отношения к его. Если он звезда, то они обломки вращающихся вокруг неё астероидов. Если он говяжья вырезка — и он действительно выскребал дно для этих аналогий, но он делал то, что должен был, чтобы донести свою точку зрения, — они украшение из петрушки. Когда они не были для него полезными, их существование сводилось к тому, чтобы доказывать его превосходство во всех возможных отношениях.

— В Римской республике была концепция того, что они называли Novus homo, — сказал Том будничным тоном, в то время как Гермиона недоуменно смотрела на его заявление невпопад. — Это означает «Новый человек», и так называли кого-то, кто был избран на высшую государственную должность Рима, кто не мог проследить свою родословную до члена семьи, который служил раньше.

— Прошу прощения, но… Что? — сказала Гермиона, ошеломлённая таким поворотом в их разговоре. Он уже много лет назад заметил, что Гермиона мыслила прямыми линиями, проводя логические связи между точками А и В до точки Z без отклонений по дороге. Иногда это было полезно: например, когда он хотел проверить, что его рецепты и схемы заклинаний написаны с правильной последовательностью инструкций. Иногда это ограничивало, или, по крайней мере, так думал Том. Его собственные мыслительные схемы можно описать в терминах интуитивных скачков. Нелогичные для Гермионы, которая жаловалась, что не может прочитать его заметки или первые черновики статей, но для него это не было бессмыслицей.

Это гениальность.

— Ты всегда чётко давал понять, насколько ты не любишь Министерство магии, саму идею прокладывания пути через звания, чтобы попасть в кабинет министра, — она остановилась. — Если только ты не передумал?

— Меня не интересует должность Министра…

— Но ты говорил, что раньше никогда не было маглорождённого Министра!

— Я никогда не говорил, что я хочу им стать, — перебил Том. — Я лишь хотел сказать, что Новый человек в Риме зарабатывал право на власть: своими достижениями он выводил весь свой род до уровня знати и ковал собственное наследие.

— Значит, — сказала Гермиона, наклонив голову, — ты хотел сказать, что мои аргументы были вескими?

— Возможно… — проскрежетал зубами Том.

— И я права?

— Не настолько, нет.

— О, Том, — вздохнула Гермиона. — Ты можешь врать сквозь зубы сколько хочешь, но никто не может врать сквозь объятие.

Сказав это, она обвила своими руками его грудь и сжала крепким объятием.

Его поразила фантастическая схватка знакомых и чуждых ощущений. Гермиона пахла так же, как и всегда: сладко и цветочно, это был запах, который цеплялся к её коже и одежде, поэтому, когда она снимала верхнюю мантию на дуэльных тренировках, он всегда знал, какая из мантий в бесформенной чёрной куче формы была её. Её кожа была мягкой, её тело было тёплым и осязаемым, её волосы нежно щекотали его кожу.

Но что-то было совсем отличным, отчего его память забуксовала на полпути к препарированию различий между «тогда» и «сейчас», где «тогда» было ласковым воспоминанием, которое он проанализировал со всех возможных сторон во время ночных медитаций в своей кровати с балдахином, а «сейчас» было Гермионой в вечернем платье, отстроченном лентами, прижатой к его груди. Эта версия Гермионы была чрезвычайно маленькой по сравнению с его воспоминаниями: в этот раз её руки не дотягивались до конца, а её макушка остановилась прямо под его носом, позволяя её пушистым волосам касаться его губ.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на него, и сказала:

— Думаю, я была бы убита горем, если бы кто-то ещё стал старостой вместо меня. Нет, не «думаю», я знаю, что была бы. Каждый раз, когда я видела бы кого-то со значком старосты — неважно, с какого факультета, — я бы смотрела на них и спрашивала себя, почему у меня нет его. Я буду разбита, если получу результаты своих С.О.В., и там окажется «удовлетворительно», где я ожидаю «превосходно». Я проведу недели, задавая себе вопросы, размышляя, что пошло не так. Это я? Я недостаточно занималась? Я сдала работу, не заметив страницу с обратной стороны? Профессор плохо обучил предмету, или проблема в экзаменаторе или авторе учебника?

Она одарила его кривой улыбкой и прижалась щекой к его накрахмаленной манишке:

— Готова поспорить, это звучит глупо для тебя. По правде говоря, это и впрямь удивительно неразумно, только я бы этого не узнала, пока не перестала бы терзаться собственными страданиями. Потому что на самом деле это не имеет никакого значения. Что с того, если бы я никогда посидела в купе старост? Что с того, если бы я получила пятёрку или даже все пятёрки? Всё это не изменит действительно важных вещей: что мама и папа любят меня и всегда будут любить, несмотря ни на что. Что если бы мне пришлось сбежать прямо сейчас и жить в палатке следующие три месяца, ты бы пошёл со мной. И что я волшебница, которая может сделать невозможное одним взмахом своей палочки. Ничто и никогда не сможет отнять у меня магию. Даже отметка «тролль».

Гораздо более нежным голосом она добавила:

— И у тебя тоже есть вещи, которые всегда будут у тебя. Ты волшебник. Ты гениальный. Ты хорошо пишешь и преподаёшь. У тебя возмутительно идеальный почерк. У тебя есть магия — и ничто никогда не сможет с этим сравниться.

Его руки поднялись, крепко сжимая талию Гермионы. Она была едва ли больше, чем горсть, — когда она успела стать такой маленькой? Он не мог вспомнить, потому что у него так и не вошло в привычку обнимать её в ответ: Гермиона всегда решала, где и как долго будет длиться каждое объятие, пока он скованно стоял и позволял ей это делать. Они ему нравились, пока длились, — он не признал бы этого полтора года назад, но до настоящего момента он отказывался принимать в них участие, считая, что во всей этой концепции импровизированного физического контакта есть что-то недостойное.

Том положил подбородок на её макушку:

— А ещё у меня есть ты.

(«С какой стати мне нужны друзья, как они? — однажды спросил двенадцатилетний Том. — У меня есть ты».)