Глава 25. Ad Hominem

1943

Следующие несколько недель были убийственно неловкими для Гермионы и её семьи.

Том отказался покидать Лондон ради дома его бабушки и дедушки в Йоркшире. Миссис Риддл не смогла его принудить, пока поверенный завершал усыновление, переводя статус Тома из подопечного Короны в их распоряжение, бенефициаром наравне с их собственным сыном, существование которого миссис Риддл изо всех сил старалась не признавать в случайных разговорах.

Дом Грейнджеров использовался как межфронтовая полоса, нейтральные земли, где две спорящие стороны могли встретиться с таким взаимным радушием, на которое каждая из сторон была бы способна.

И они встречались: каждые выходные миссис Риддл садилась на поезд на юг от Йорка, снимала комнату в первоклассном отеле и приходила на чай к Грейнджерам или приглашала Грейнджеров — и Тома — в чайную комнату своего отеля, где она снова и снова допрашивала Тома о его детстве, уровне образования, пыталась умаслить его, чтобы он переехал в родовое гнездо Риддлов в пригороде Йоркшира. Не то чтобы она пыталась подкупить Тома щенком, только отнятым от матери, или пони с завязанным бантиком, но Гермиона чувствовала, что если бы это сработало, то миссис Риддл бы предложила.

Однако, миссис Риддл твёрдо стояла на одном: бумажная волокита закончится к октябрю, официальный адрес Тома будет раз и навсегда установлен, и поэтому она рассчитывала, что он приедет к ним на рождественские каникулы, а затем и на летние тоже.

Том рассердился, и разговор зашёл в тупик.

— Школа разрешает ученикам оставаться на Рождество, — сказал Том через стол от Мэри Риддл. — Профессора организуют праздничный ужин, и никто не пропускает праздничные мероприятия.

— Ах, — сказала миссис Риддл, помешивая чай небрежным взмахом запястья, серебряная лопасть чайной ложечки ни разу не звякнула о стенку чашки. — Я написала профессору, ответственному за зачисление учеников. Настоятельница дала мне адрес этого профессора Дамбертона, мужчины, который принёс предложение о стипендии, — он заверил меня, что сделает всё возможное, чтобы доставить тебя на школьный вокзал в декабре.

— Прошу прощения, — сказал Том напряжённым голосом. — Вы писали Дамблдору?

— Да, дорогой, не отставай, — ответила миссис Риддл. — Более того, он показался достаточно разумным малым: он был счастлив услышать новость о том, что ты покинул этот ужасный сиротский приют и воссоединился со своей настоящей семьёй. Семейный человек, как я поняла, — решительно заявила она. — Нам действительно не хватает мужчин, как он, в наше время.

Том скорчил гримасу, будто размышляя над обоснованиями спора со своей бабушкой в общественном месте. Гермиона знала, что Том так никогда и не полюбил Дамблдора с первой их встречи. Она также знала, что Дамблдор не женат, у него нет детей, и за все годы обучения в Хогвартсе он не проявлял никаких романтических наклонностей, ни магических или магловских, ни британских или более экзотических.

Как бы сильно Тому это ни не нравилось, Гермиона была рада, что профессор Дамблдор ответил: многие волшебники пропускали почту, присланную в магловской манере, и никогда не прикладывали усилий, чтобы таким же образом на неё ответить. Учитывая, что миссис Риддл не упомянула о сове, прилетевшей в окно её гостиной, Гермиона решила, что ответ был направлен обычным письмом с почтовой маркой. Это свидетельствовало не только о сострадании профессора к магловским чувствам, но и о его активном интересе к личным делам Тома.

Гермионе не нравилось безразличное отношение профессоров Хогвартса к безопасности учеников во время эвакуации в Лондоне, последовавшей за воздушными бомбардировками. Профессор Дамблдор был одним из учителей, кто в этом плане разочаровал Тома до такой степени, что Том больше не принимал его советов, когда они относились к школьной работе и учёбе. Но она понимала — к неудовольствию Тома, бесспорно, — что привлечение внимания Дамблдора означает, что все тайные планы Тома по «избавлению» от миссис Риддл придётся оставить навсегда.

(Она не знала, до какой степени сарказм, присущий Тому, приходился на то его замечание, но Том был способен на многое в момент сильного увлечения, и ничто не вызывало в нём такой страсти — в чрезмерной, реакционной манере, — как когда ему указывали, что делать беловолосые старцы.)

— Я приеду навестить тебя на каникулах, — добавила Гермиона, глядя на Тома, миссис Риддл, а затем на маму, которая в силу необходимости была вынуждена играть роль посредника, как и она сама. — Если Вы примете меня, разумеется.

Было поразительно, насколько одновременно похожи и непохожи они были: Том был на несколько десятилетий младше Мэри Риддл, с тёмными глазами и волосами, мягкими подбородком и щеками, которые растворялись в более острых линиях настоящего взросления, пышущий энергией юности, с тонким гулом магии, исходящим из его глаз и кончиков пальцев, когда он чувствовал себя особенно разъярённым. Миссис Мэри Риддл была худой и с прямой спиной, бледной кожей, больше походившей на пергамент, и седыми волосами. Она была скованной и лощёной, как манекен в универмаге, — и она была щеголеватой, судя по параду мехов и драгоценностей, которые она надевала на чай и ужин каждые выходные.

Но, как и Том Риддл, миссис Мэри Риддл обладала некой властной уверенностью, присущей всем, кто бóльшую часть жизни привык, что ему подчинялись и не подвергали сомнению, кто редко, если вообще когда-либо, сталкивался с доказательствами собственных недостатков. В них укоренилась уверенность, что виновата скорее вселенная, чем они сами.

Поэтому, конечно, им было тяжело соглашаться в чём-либо и приходить к чему-либо, и Гермионе приходилось встревать и принуждать их к компромиссу.

— Кажется, я припоминаю, что для меня выделена комната, — сказал Том, наклонив голову в сторону бабушки. — Насколько трудно было бы установить там выдвижную кровать? Если у Вас нет свободного места, уверен, Гермиона не будет против разделить её со мной, как Вам будет удобнее.

Гермиона пнула Тома под столом, что заставило его поморщиться и злобно посмотреть на неё:

— Том всего лишь шутит — разумеется, отдельная комната была бы самым правильным решением, — быстро сказала Гермиона, сдерживая нервный смех. — Также я знаю, что Том всю ночь читает в кровати и никогда не выключает свет, поэтому я бы всё равно не хотела делить с ним комнату. Даже если он достаточно любезен, чтобы это предложить.

Губы Тома искривила лёгкая улыбка:

— По крайней мере, я не разговариваю во сне, — парировал он.

— Это было один раз!

— И ты так и не сказала мне, о чём это было.

— Ну, ты никогда и не узнаешь, вот и всё.

— Посмотрим, — начал Том, пока их не прервали.

Миссис Риддл прочистила горло:

— Гермиона, дорогая, если ты проследишь, что Том прибудет на станцию в нужное время и в нужное место, ты можешь выбрать из всех наших свободных комнат. У нас есть дюжина гостевых блоков, а ещё библиотека. Твоя матушка рассказала, как сильно ты любишь читать: мы едва ли пользуемся библиотекой сами, поэтому ты сможешь использовать её, как пожелаешь. Ты даже можешь выбрать новые поступления, если захочешь, — мой свёкор был заинтересован в покупке первых изданий, но с тех пор коллекция стояла нетронутой.

— Гермиона слишком умна, чтобы повестись на это…

— Первые издания? — с нетерпением спросила Гермиона. — О, я просто не могу дождаться, чтобы прочитать их, миссис Риддл.

Том проворчал себе под нос, вероятно, думая о том, что его приговорили к более низкому кругу ада, чем «пригородное чистилище», которым он называл жизнь с Грейнджерами. Чистилище было одним из излишне театральных преувеличений Тома, потому что мама и папа всегда старались быть к нему доброжелательными и не ожидали, что он возьмёт на себя какую-либо работу по дому, кроме смены постельного белья, складывания грязного белья в корзину и уборки за собой в ванной — то, что должны были делать ученики, живущие в Хогвартсе.

Но Гермиона всё ещё размышляла, был ли прав Том о недостатках жизни с Риддлами, потому что их сельская усадьба располагалась на окраине деревни, что было такой же огромной разницей с чистыми, освещёнными фонарями районами Кроули, как у самого Кроули с суетой лондонской Оксфорд-стрит во время утренней пересменки. В деревнях не было хорошо укомплектованных киосков печати с дюжинами разных газет и журналов, обновляющихся каждый день, что позволяло Гермионе выбирать те, где были самые интересные для неё статьи. В деревнях были маленькие, тесно связанные сообщества, где все жители знали друг друга и испытывали общее презрение к заносчивым горожанам с их напускными любезностями и беспутным городским образом жизни.

Гермиона всегда придерживалась широких взглядов на вещи: пока она поддерживала британский вклад в войну, она также симпатизировала мирным жителям других мнений, которых она не могла отнести к категории «Угроза суверенитету и свободам Великобритании», как хотели внушить населению пропагандисты морального духа. К тому же она никогда не молилась за души британских солдат за границей, а её посещаемость церкви была довольно скудной — ещё одна черная метка против неё, если верить закоренелым деревенским традиционалистам.

Вскоре их планы на рождественские каникулы были оговорены между мамой и миссис Риддл, а даты не подлежали изменению. Когда она проанализировала приготовления трезвым взглядом, единственным, кто всё ещё был недоволен, оставался Том, но, опять же, ему нравилось жаловаться — но это было его проблемой, вытекающей от смехотворно завышенных стандартов ко всему.

(Она была уверена, что если процитирует «попрошайки не выбирают» Тома, он просто одарит её одним из своих непроницаемых выражений лица и спросит, почему она решила, что это хоть как-то относится к этой ситуации. Для Тома Риддла не было равных, ни в одном из проявлений, и это не всегда было чем-то хорошим.)

Последние выходные лета были отмечены званым ужином в доме Грейнджеров, куда были приглашены Тиндаллы, Риддлы и мистер Пацек.

Для Гермионы было странно думать о Риддлах во множественном числе. Почти десять лет она думала о Томе как о Риддле, единственном живом существе, чья необычная внешность и темперамент не встречались ей ни в ком другом, ни до, ни после поступления в Хогвартс. В школе, когда кто-либо, учитель или ученик, упоминал бы Риддла, она сразу понимала, что говорят о Томе Риддле — лучшем дуэлянте и всеобъемлющей звезде школы, сокровище своего факультета и весомом контраргументе против общепринятого мнения о том, что слизеринцы высокомерны и неприятны.

Но затем она встретила мистера Тома Риддла, который прибыл с миссис Мэри Риддл вечером званого ужина. Стоило ему повесить свою шляпу в вестибюле и обернуться, держа в руке благородный винтажный коньяк и коробку сигар для папы, — который не курил, — она увидела, почему майору Тиндаллу хватило одного мгновения, чтобы сделать догадки об отцовстве Тома.

Томас Риддл был пожилым джентльменом, высоким, и стройным, и выделяющимся для своего возраста густыми блестящими волосами, хоть и подсвеченными всполохами седины по бокам и на висках. Он не был точной копией Тома, вовсе нет, но чем больше на него смотрела Гермиона, тем больше схожестей она видела: идеальные волны волос, конечно, тот же высокий изгиб бровей, угловатая структура челюсти и подбородка, подтянутая и элегантная фигура, на которой хорошо смотрелась даже подержанная одежда. У мистера Риддла были подёрнутые сединой усы щёточкой и длинные бакенбарды, глаза Тома были темнее, а кожа бледнее и не такой морщинистой — но семейное сходство между ними было несомненным, и, если бы правда не вышла наружу, Томас Риддл мог бы сойти за очень возрастного отца Тома.

Том тоже это заметил: эта тема была неизбежна, потому что приходящие гости не могли удержать и не прокричать: «О, а вот и Том! Он выглядит точь-в-точь как твои старые ферротипии, Томас — я увидел сходство с одного взгляда!»

Знакомства продолжались, а Том становился всё ворчливее и ворчливее, потому что не было ничего, что он любил бы меньше, чем когда его с кем-то сравнивали. По опыту Гермионы, Том привык быть эталоном, с которым сравнивали других людей, и когда это происходило, то это лишь делало ещё более очевидным то, чем они не дотягивали до достижений Тома. Угрюмость Тома росла, когда миссис Бланш Тиндалл похвалила его чудесные манеры, что заставило миссис Риддл положить руки на плечи Тома и посмотреть на него, как цветовод смотрит на свои бегонии с синей ленточкой. Это всё очень выводило Гермиону из равновесия, которая много лет представляла, каким бы Том был, если его усыновит его собственная семья, но бросила эту затею, когда не смогла ничего придумать.

— Не думаю, что кто-либо ожидал нечто подобное, — заметила Гермиона для мистера Пацека в углу комнаты, держа в руке стакан газировки с гренадином и льдом, капающим на её ладони из-за зноя позднего лета. — И меньше всего Том. У него такой вид, будто разрушается его душа.

— Им не достаёт некоего je ne sais quoi, деликатно выражаясь, — сказал мистер Пацек, оглядывая Риддлов краем глаза. — Я полагаю, молодой мистер Риддл разочарован этим — я уже давно считаю его тем, кто делает ставку на различие между «нашим видом» и всеми остальными.

Гермиона отпила гренадин, вытирая запотевший стакан краем своей юбки:

— Это забавно, потому что я уверена, они считают себя видом, отличным от всех нас.

— «Яблоки и яблони», как там в пословице, — сказал мистер Пацек, мудро кивая. — Я не согласен со многими идеями нашего дорогого друга Геллерта, но я верю, что он прав в том, что кем мы являемся, заложено в крови, и некоторые люди могут обнаружить, что у них это находится дальше, чем у других. Но, возможно, мистеру Риддлу будет полезно смириться с тем, что между нами и ними мало различий, если они вообще есть.

Остальные разговоры продолжились, когда гостей проводили к столу, рассадив в формальном порядке чередования мужчин и женщин, что происходило в доме Грейнджеров всего раз или два за всю длительность жизни Гермионы. Привыкшая к одной вилке и одному ножу на человека, она удивилась, когда увидела, что её семья вообще владела таким количеством приборов.

— Насколько я понимаю, Вы частный наставник Гермионы? — спросила миссис Риддл у мистера Пацека, её тон был робким, но лишь в дюйме от того, чтобы стать слишком докучливым. Благодаря её благородному, подобающему леди присутствию, её назойливые вопросы превращались в доброжелательную заботу.

— Он самый, — подтвердил мистер Пацек, приподняв бровь и ответив на её вопрос с таким же уровнем холодной вежливости.

— И что вы преподаёте? Музыку? Танцы? Déportement?

— Языки.

— Хм, — сказала миссис Риддл, пренебрежительно вскинув голову. — Дети в наше время не получают настолько всестороннего образования, как раньше. Когда я была девочкой, у меня была французская гувернантка, а у моего сына был австрийский мастер фортепиано, когда он был маленьким мальчиком. Но в наши дни сложно даже найти подобающую прислугу — в наши дни у них хватает наглости брать у вас интервью, а не наоборот! — миссис Тиндалл на это вежливо усмехнулась, а миссис Риддл продолжила: — Хотя я признаю, что в те времена найти службу было гораздо проще: во время последней войны многим из нас приходилось прибегать к помощи иностранцев, что всё же лучше, чем сейчас — если не обращать внимания на невразумительные континентальные акценты. Конечно, я хвалю Ваши знания английского, сэр. Они очень хороши для того, кем Вы являетесь.

Мистер Пацек изобразил страдальческую улыбку, а Гермиона внутренне поморщилась.

Её наставник свободно владел по крайней мере пятью языками, его учили чешскому и немецкому с рождения, к последнему из которых он также выучил несколько диалектов, потому что его венский немецкий, на котором он разговаривал, не пришёлся по вкусу его профессорам в Дурмстранге, которые предпочитали саксонский или прусский выговор. Он также был экспертом в дюжине письменностей, но он не говорил на этих исторических языках, потому что все их носители уже были мертвы. И вот появляется миссис Риддл, распинающаяся о своей французской гувернантке!

Что касается Тома, если понятие Ориона Блэка «убивающее лицо» было реальным, то оно было применимо к выражению лица, которое постепенно искажало его черты. Гермиона не думала, что Тома волновали сомнительные комплименты другим людям в целом, а скорее то, что это делают его собственные родственники, да ещё в такой низкой и обыденной манере. Кто-то с самомнением Тома должен был считать ненужным словесно принижать других людей, чтобы установить собственное превосходство. Вместо этого превосходство должно было быть очевидным по манерам и власти в самом его присутствии. Не человек должен напоминать другим об их неполноценности, а они должны признать её в себе сами.

(Ей потребовалось много лет, чтобы понять искажённое восприятие мира Тома, и даже Гермиона, единственный его близкий человек, с трудом его постигала. Это было похоже на погружение в странную, перевёрнутую вселенную, она сравнила это с переездом в сельскую Австралию, место, где она знала значение каждого произносимого слова в отдельности, но не могла различить их значения вместе, потому что их версия разговорного английского была отдельным подвидом королевского английского, к которому она привыкла.)

Роджер Тиндалл, который молчал до настоящего времени, решил задать вопрос, чтобы отогнать нарастающую неловкость:

— Что случилось с вашим сыном? Я слышал, он ходил в Харроу, когда был мальчиком, но я не припоминаю его в списках Сандхёрста или другого высшего учебного заведения.

Это тут же заткнуло миссис Риддл.

— Он удалился в сельскую местность и следит за делами поместья, — сказал мистер Риддл, впервые заговорив. — Мы никогда не были созданы для жизни в городе, никогда. Смог и ядовитые газы — лишь некоторые вещи, которым мы противимся в городе. Война сделала всё лишь более опасным — последние несколько лет стали воистину трудными для Британии и её городов: все эти немецкие бомбы и полчища беженцев, кто его знает откуда. Не понимаю, как кто-либо из вас ступает за дверь без страха за собственную жизнь.

— Разумеется, — добавила миссис Риддл, и её слова сочились надменной помпезностью, — с опасностью или нет, мы всё превозможем ради нашего дорогого Томми, не так ли?

— Конечно, дражайшая.