Глава 98
(98) САНКТУМ XXIII
Мне вспомнилась старая легенда, пока инфернальные стражники вели меня по бесконечному коридору. Это была история, которую моя мать рассказывала мне в разных версиях не один раз. Насколько я знал, она не имела отношения к реальности. Просто еще одна человеческая басня, облеченная в псевдоисторию. И все же она пришла мне на ум.
Иона была богиней сумерек. Те немногие, кому выпала честь лицезреть ее, описывали ее как ужасающе прекрасную. Такую красоту, которая преследует в часы бодрствования и следует за ними во снах, которая тлеет на задворках сознания, пока они ухаживают за своими женами и мужьями, зная и отчаиваясь от мысли, что ни один смертный никогда не сможет сравниться с ее миловидным ликом, безжалостным совершенством ее тела и ее ярким, всепоглощающим образом.
Но Иона была далека от доброжелательности. Как богиня сумерек, она являлась матриархальным божеством убийц, воров и всевозможных разбойников, рыскающих в полуночные часы. И, как и ее просители, Иона была столь же эгоистична, сколь и отважна. И в этой совершенной смеси обжорства и отваги Иона решила, что ее больше не устраивает промежуток между светом и тьмой. Как и для многих, кто следовал за ней, ее величайшим падением стало желание большего.
Поэтому Иона искала богиню ночи. Луну. Молодую, но опытную богиню, которая выступала посредником в установлении мира между дневными богами – днем они могли сражаться, плести интриги и вести войны, но ночью они должны были замереть и отдыхать. Непростое перемирие, которое длилось всего несколько столетий, что было лишь секундами в глазах вечности.
Будучи единственной богиней ночи, Луна представляла собой опасную комбинацию любопытства и одиночества. Иона пришла к ней окутанной. Луна слышала рассказы о ее красоте. О величии, которое скрывалось за бесконечной тьмой ее савана. И когда Иона начала оказывать ей знаки внимания, дарить подарки и даже, под конец, проявлять нежную заботу, Луна почувствовала, как ее воля начинает рушиться.
Но Луна не могла отдать Ионе ночь. Луна знала, что в тот момент, когда Иона возьмет ночь в свои когти, ежедневное перемирие между богами потеряет всякий смысл. Поэтому она держалась на протяжении столетий, пока ее воля не истончилась до лезвия бритвы.
В неудачном сочетании отчаяния и похоти Луна заключила с Ионной сделку: они уединятся в Эфире на сто лет. Иона снимет свой саван. И если к концу столетия Луна не освободится от влияния Ионы, не отвергнет ее соблазн, Луна отдаст ей ночь. Иона согласилась. Столетие спустя из Эфира вернулась только Иона.
И вот так ночь была поражена порчей. Потому что, как любила повторять моя мать, невозможно надеть саван обратно. Стоит тебе заглянуть за завесу, и жизнь никогда уже не будет прежней.
Но, как и Луна, я должен следовать своему курсу. Какой бы ужасной ни была правда, я должен ее узнать. Мне необходимо знать. Что все это такое. С кем я сражаюсь. За что я сражаюсь.
Мортус выглядел как человек, ждущий, когда за ним придет смерть. Его глаза ввалились глубже, чем в нашу последнюю встречу, а его простое белое одеяние напоминало погребальный саван. Он сидел на краю кровати, опустив лицо, и смотрел на метку на предплечье под закатанным рукавом. Он медленно поднял на меня взгляд. Лицо его было утомлено, лишено каких-либо эмоций, кроме изнеможения.
— Снова встретились, прекрасный принц. Боюсь, в ваше отсутствие я слишком растратил себя. — Снова та кривая улыбка, которая давала мне утешение во время моего заключения, теперь наполняла меня ужасом.
— Вы обещали мне ответы, — сказал я, стиснув челюсти. — О Барионе. О культе Метаморфозы.
— Вы стали черствее за время нашей разлуки. — Мортус поднял бровь, а затем медленно наклонил голову. — И ваша душа больше не принадлежит вам. Это… не совсем идеально.
— Мои возможности были ограничены.
— Как это часто бывает. Мы говорим себе, что будем лучше тех, кто был до нас. Однако мы попадаем в те же ловушки, что и они, но, как мы думаем, по более веским причинам.
— Расскажите мне о Барионе. Как вы оба связаны с Тот, — настаивал я.
— Какую часть себя вы потеряли в сделках с демонами? — Спросил Мортус.
— Перестаньте ходить вокруг да около. Вы уже знаете цену.
— Я знаю, что вы заплатили. Но я спрашиваю, чего это стоило? — Мортус дважды постучал себя по голове. — Вы были так юны, когда мы встретились. Так наивны и идеалистичны, неся в себе такой потенциал, такую надежду. Куда же делась ваша надежда, юный принц?
«Отрезана, истекает кровью на полу Сумеречных Палат среди плоти и горьких слез».
Но я оставил эту мысль при себе. — Надежда не имеет значения. Идеализм не имеет значения. Вы делаете то, что должны. Не больше и не меньше. Минимальное количество силы, необходимое для максимального эффекта. Меньше – это слабость. Больше – это тирания.
Мортус печально улыбнулся. — Понимаю. Возможно, тогда вы сможете понять.
— Значит, вы мне расскажете?
— Лучше, если я вам покажу.
Мортус крякнул и поднялся на ноги. Затем, даже не вспыхнув, он разорвал дыру в реальности. Она образовала квадратную Пустоту. Он протянул ко мне руку, и я медленно подошел к нему. Его иссохшая рука легла мне на спину. Вместе мы шагнули сквозь Пустоту.
«Я лишь надеюсь, что вы сможете найти в себе силы простить меня, юный принц».
Тьма рассеялась. Поле битвы в далеком лесу, где когда-то благородные деревья выгорели до почерневших стволов. Запах дыма, крови и дерьма наполнил воздух, обрушившись на чувства уже знакомым едким ударом, от которого у меня защипало в глазах и сжало горло. Это был Уайтфолл, но его масштаб был ошеломляющим. Куда ни глянь, повсюду лежали тела. Светлые эльфы и инферналы, сожженные, с кожей, содранной водой под высоким давлением, с камнями, торчащими из груди, животов и голов, и, конечно, те, кто пал от кровавых ран меча, копья и кинжала. Первым на ум пришло слово «геноцид», но геноцид по определению был односторонним.
Это была бойня такого масштаба, какого я никогда не видел.
— Как бы мой народ ни хотел винить ваш во всем плохом, что есть в мире, правда в том, что так было всегда. — Голос заставил меня вздрогнуть. Мортус встал рядом со мной, глядя вдаль, осматривая пейзаж. — Не люди разожгли этот костер. Они лишь подбрасывали дрова.
— Когда это было? — Спросил я оцепенело.
— Столетие назад, может быть, два. Разве это имеет значение? — Мортус пожал плечами. — Еще одна битва за магию или ресурсы. Хотя причины изменились, сейчас это не имеет для меня значения, как не имело и тогда. Все мои мысли были об одном враге. Как с ним сражаться. Как победить.
Он, должно быть, что-то прочитал на моем лице, потому что кивнул.
— Вижу, вам знакомо это ментальное пространство. Тоннельное зрение. Ненависть. Но эта битва – эта война на Альпийских Просторах – была первой, что поколебала мою решимость. Заставила усомниться в моей целеустремленности. Все мои товарищи по роте погибли. А враги падали предо мной один за другим, пока под телами уже нельзя было увидеть землю.
Внезапно раздался задыхающийся рвотный спазм, вырвавшийся из легких человека, возвращающегося к жизни. Молодой фиолетовый инфернал среди тел резко сел, словно одержимый духом. Он был одет в тяжелый латный доспех. Дрожащей рукой он потянулся, и массивный двуручный меч с лазурным ядром вырвался из-под груды трупов и метнулся ему в руку, едва не сбив его с ног от удара.
Он воткнул его в землю, наполовину до эфеса, и, оттолкнувшись, медленно поднялся на ноги.
Но он был не единственным выжившим. В дюжине шагов поднялись двое окровавленных и побитых эльфов, выглядевших почти так же изможденными, их сияющая серебряная броня теперь была тусклой и оранжевой.
Инфернал и эльфы, шатаясь, побрели навстречу друг другу, словно блуждающие, вращающиеся небесные тела. Их траектории были косыми, они были измотаны битвой и ранены до такой степени, что больше походили на мертвых, чем на живых. Эльфы подняли свое оружие, но инфернал оказался быстрее, призвав невообразимую силу, необходимую, чтобы поднять этого монстра-меч, и разрубил первого эльфа от плеча до бедра.
Вторая эльфийка набросилась на него, повалив на землю, но от удара ее кинжал выскользнул из рук и отскочил чуть в сторону. Пьяным, но сложным движением инфернал прижал ее руку к своей груди и сумел извернуться, оседлав ее торс. Он обрушивал удар за ударом, и ее тело и ноги дергались от каждого толчка, пока дерганье не прекратилось.
Покрытый кровью, с дикими глазами, инфернал огляделся в поисках новой цели. Я почувствовал беспокойство, когда его взгляд скользнул по нам, задержавшись всего на мгновение, прежде чем двинуться дальше. В эту долю секунды я узнал в нем Мортуса.
Взгляд инфернала упал на эльфа, сидящего посреди поля боя. У эльфа были длинные белые волосы, и он был без доспехов, одет в алый халат, который когда-то был коричневым. Пока старейшина Мортус подталкивал меня вперед, чтобы я встал на расстоянии слышимости, юный Мортус, шатаясь, направился к эльфу, небрежно волоча меч по земле.
Я слышал его тяжелое дыхание, то количество усилий и напряжения, которое требовалось для каждого его шага. Он пыхтел, как разгоряченный боров – неотесанный, безразличный, полный тяжелой нужды, не поддающейся рациональному объяснению.
Я поймал себя на том, что затаил дыхание, когда юный Мортус поднял меч. Эльф наконец посмотрел на Мортуса. Его синие глаза пронзительно смотрели, а лицо исказилось в выражении, которое я слишком хорошо знал. Истинное отчаяние. Он широко развел руки в универсальном символе объятия. Он был готов.
Но меч не опустился. В повисших между ними напряженных секундах на перевернутую ладонь эльфа села ярко-зеленая с черным бабочка. Он рассеянно посмотрел на нее, затем сжал руку, раздавив насекомое в ладони. Оно упало на землю, помятое, с разломанным телом и смятыми крыльями.
Лицо юного Мортуса изменилось. Любопытство. Изнеможение. — Почему?
— Почему я отказываюсь с тобой сражаться? — Голос эльфа был мрачной музыкой, погребальным плачем.