Глава 12

Аурелия кивает в знак согласия, ее улыбка становится все теплее, пока она блуждает взглядом вокруг, особенно в сторону ревущего водопада впереди нас.

— Это действительно захватывающее зрелище. — Хотя вскоре ее щеки заметно покраснели, а взгляд стал робким и отстраненным: — Т-так… ты вел себя как бард, которые разгуливают вокруг?

О боже, может, она уже сталкивалась с чарами и вычурной речью таких людей?

— Похоже на то, но я не считал проскальзывание между ног любой девицы, которую видел, своей личной обязанностью. — Я весело хихикаю, наблюдая, как разгораются ее щеки.

Хотя это, конечно, помогало. Кто бы мог подумать, что вычурная речь может заставить столько трусиков капать сильнее водопада?

Шекспир, наверное, в свое время утонул в кисках. Мой брат от другой матери.

— Т-твоя речь мне нравится больше, чем их… — Хм? — Их речь более… вульгарная. Они явно используют ее просто для того, чтобы использовать женщину, а ты делаешь это потому, что… Такое ощущение, что это часть тебя, и я могу сказать, что ты глубоко любишь это.

Я молча смотрю на нее несколько долгих секунд, отчего она все заметнее нервничает. Хах, она действительно практически видела меня насквозь.

— Воистину, бардов, должно быть, тянет к тебе, как мотыльков к огню. — за такое, можно и смутить ее!

— Ч-что?

— Голос приятный, как щебетание птиц по утрам, а внешность достойна того, чтобы быть изображенной на картине или изваянной в виде прекрасной статуи. — Пока я говорю, румянец с ее щек переходит на шею: — Чудесные глаза, в которых можно потерять себя, губы, которые на вид мягкие, как облака, и такие чудесные волосы, которые напоминают мне сам снег. Я не удивлюсь, если на ощупь они такие же мягкие.

Я мысленно стираю пыль с плеч, глядя на похожую на помидор Аурелию: глаза расширились, а губы слегка разошлись, пока она таращилась на меня.

У меня все еще получается, но я должен еще немного отточить эти свои навыки. Не то чтобы я мог бросить кость в костер похоти дамы.

Ну, я могу бросить им кость и сказать, куда ее засунуть, ну вы поняли…

— Т-ты…! — Аурелия поперхнулась словами, но быстро опомнилась и резко вдохнула воздух, чтобы охладить лицо. — По крайней мере, ты не такой вульгарный, как те другие барды… — Не смею представить, какую пошлость они тогда извергали в твой адрес.

Тем не менее Аурелия робко протягивает руку вверх, чтобы взять прядь своих белых волос, а я перевожу взгляд на лес из-за того, что в углу моего зрения что-то движется: — Т-тебе действительно нравятся мои волосы?

Из леса со свистом вылетает стрела и вонзается мне прямо в левую глазницу.

Ну разве это не пиздец? Я ни хрена не вижу с этой хренью в глазу.

Погоди, может, мне притвориться мертвым?

При этой мысли я мгновенно рухнул, как мешок с картошкой, заставив Аурелию подскочить с криком

— Леонид! — что заставляет меня почувствовать себя немного виноватым.

В этот момент надменный голос прорезает воздух.

— Отличный удар, Сигге! — рявкает мужской голос, и я откидываю голову в сторону леса, чтобы посмотреть на группу из трех бандитов, уверенно вышагивающих из кустов.

Высокая мускулистая женщина из Орсимера, покрытая шрамами и одеждой из светлого меха, стоит впереди, на ее клыкастых губах задорная ухмылка, а большие руки сжимают два топора, оба покоятся на плечах.

За ее спиной слева стоит невысокий мужчина-бретонец, так же одетый в меховую одежду и с большим луком в своих мягких мускулистых руках.

— Попал этому чертову Заклинателю прямо в глаз! — задиристо гогочет он, явно являясь тем, кого я должен винить за эту раздражающую стрелу в моих глазах.

Хотя я должен задаться вопросом… Как я могу умереть?

В игре скелеты просто разваливались от определенного количества ударов, но здесь… Как я на самом деле могу умереть? Нужно ли меня полностью уничтожить, или достаточно только черепа?

Ну да ладно, не время задаваться такими вопросами.

Мой взгляд метнулся к последнему из группы, который не вышел из кустов вместе с орсимеркой и лучником, а вышел почти сразу за нами, с парными кинжалами в руках.

А, значит, он напал бы на нас сзади, если бы лучник неудачно выстрелил.

Я слышу, как Аурелия выхватывает свой клинок, как ее сапоги скрежещут по гравию дороги: — Мне следовало ожидать, что такая грязь, как вы, разбойники, тоже бродит по дорогам Скайрима! — Ее голос звучит как яростное рычание, что меня очень удивляет.

Неужели она считает меня мертвым-мертвым? И злится из-за этого?

Хм… Что ж, должен признать, что я и сам чертовски зол.

— О~ в ней есть дух борьбы! — Женщина Орсимер хихикает, когда мужчина с кинжалом делает шаг к моему трупу, повернувшись ко мне спиной. — Мужчины любят дерзких~!

Ну, я достаточно наслушался. Я щелкаю запястьем и открываю разрыв в Реальности слева от себя, когда собираюсь встать.

— А мои гончие жаждут плоти живых. — Я вырываю стрелу из глазницы и втыкаю ее прямо в поясницу парню с ножами.

Моя нога пинает его ногу, а моя неживая гончая с маньячным воем бросается вперед на двух других, рыча и пуская слюни, преодолевая расстояние в два длинных прыжка.

— Какого хрена…! — Крик женщины Орсимера превращается в вопль, когда большая гончая кусает ее прямо в живот, челюсти погружаются в ее брюхо и с громким звуком вырывают кусок ее покрытой шрамами плоти.

Ее топоры опускаются вниз, пытаясь сбросить зверя, острый металл вонзается в живот и плечо неживой гончей, но тварь просто продолжает пировать.

Далее она вгрызается вглубь и тянет что-то, повсюду брызжет кровь, когда кишки покидают свои путы.

В этот момент ее крики становятся все более истеричными, но вскоре к ней присоединяется парень с кинжалом, который кричит во всю глотку, когда я кладу обе руки на его череп и использую Морозный Луч.

[Душа была поглощена!]

— Как необычно… — размышляю я, беззаботно роняя труп с замороженным черепом, — Я ничего не чувствую, отняв жизнь. А может, твоя просто не имеет значения. — Я редко так злюсь, и, черт, мне это не нравится.

— Леонид! — Лицо Аурелии озаряется, ее стойка расслабляется, а губы растягиваются в улыбку, которая заставляет мой гнев утихнуть.

Моя неживая гончая шипит, когда орсимерка наконец-то целится в голову, а не в туловище, и ее тело рушится и начинает исчезать в воздухе, оставляя после себя повсюду перекушенные и разрушенные кишки.