37. Toward Better Days (Final Part)

[bedside manners — жизнь возле кровати]

Какаши тупо уставился в раскрытую книгу, скорее для того, чтобы сфокусировать на чем-то свой взгляд, нежели с реальным намерением читать. Все его внимание было обращено на успокаивающий шум медицинского оборудования, части которого стояли в каждом углу комнаты, каждый пик которого подтверждал, что Сакура пережила еще одно ужасное, тихое мгновение.

Он был обязан всеми этими секундами Аихаре, которая уходя из деревни всегда оповещала сеть внешних команд, раскиданных по стране для немедленного вовлечения в битву. В их случае помощь прибыла слишком поздно. После того, как команда наконец вошла в деревню — из-за специфики сигнала бедствия несколько команд столкнулись возле входа — было обнаружено только пятеро выживших, один из который потерял слишком много крови, другой же умер от шока во время транспортировки.

Один из них был членом боевой двойки, которой Аираха приказала отступить, потому что посчитала их навыки слишком слабыми для битвы с большим количеством людей.

Изначально они посчитали Сакуру мертвой, и если бы с ними не было талантливого ирьенина и будь Сакура чуть менее упорной — она бы осталась там. Ответственный за лечение медик сказал, что судя по количеству синяков, сотрясению мозга и потрясающей гематоме, которая шла с ним в комплекте, а также сломанным ребрам и внутреннему кровотечению, которые конкурировали с повреждением мозга за возможность убить ее первыми, кто-то бил Сакуру головой об стену, пока она не потеряла сознание, и продолжил бить ногами, когда она упала.

Работорговцев Сакура не интересовала. Не с дорожкой из трупов, которую она оставила за собой. Не с ее стилем боя, который на самом деле не был похож на мясорубку, а скорее заключался в хирургической точности и жестокой эффективности. Даже когда у нее закончилась выносливость, она не забыла привычки, сформированные в свои первые дни становления шиноби.

Какаши все еще помнил дни, когда Сакура задыхалась от короткого, легкого спарринга. Часть его хотела, чтобы они все еще жили теми днями, когда у его команды было время действительно быть командой, пока двое из них не ушли к Саннинам, а третья не начала участвовать в отчаянных смертельных схватках.

Одна из смертей была особенно интересна капитану объединенных внешних команд. Ниндзя-отступник уровня джонина — принадлежащий к не слишком известному клану, но достаточно раздражающий, чтобы за него назначили награду — был задушен парой рук, и на его теле не было обнаружено никаких других признаков насильственной смерти. Какаши тянул и мешкал, но избегал признания, что его бывшая ученица была настоящей протеже Годзэн Рейджи — или как минимум была достаточно близко к этому, учитывая, какой была эта старая стерва — хотя он не знал, намного ли лучше идея, что Сакура сотворила гендзюцу, способное удержать джонина, без какого-либо содействия извне.

Если все сводилось к этой мысли, то он не знал, как к этому относиться.

Он однозначно гордился и был рад, что Сакура выжила и вернулась к нему, хотя многие другие не вернулись домой, но здесь все же была грань между детской бездумной жестокостью, которую она показывала время от времени Наруто, и жестокостью — или по крайней мере степенью отстраненности, отсутствием эмпатии или, возможно, обладанием достаточно сильной волей, чтобы преодолевать любые симпатии, — которая требовалась, чтобы использовать гендзюцу Годзэн. Все еще оставался шанс, что Сакура использовала что-то другое, что-то менее соотносящееся с причинами, почему многие шиноби гендзюцу-типа были печально известны, но Какаши привык предполагать худшее и обычно оказывался прав.

Ему самому не привыкать к горькому гневу, но у него никогда не было способности применить его для создания кошмаров других людей. По крайней мере не так, как могли настоящие профессионалы гендзюцу. Техника, которую он показал Сакуре, была дубинкой, без ухищрений и хитростей, и средней компетентности шиноби мог легко ускользнуть от нее. Ее было недостаточно, чтобы удерживать джонина более чем пару секунд, и точно недостаточно, чтобы задушить кого-либо.

Два года назад Сакура совершила свое первое убийство, и это безвозвратно изменило ее. Эти события тоже изменят ее, но только время покажет насколько сильно.

Все, что он мог — это лишь быть здесь, предлагать поддержку, и даже несмотря на то, что он не любил больницы, сидеть возле кровати Сакуры и присматривать за ней, пока она спит. Это не входило в его обязанности как сенсея — его давно так никто не называл. Это было, скорее, теплым отношением, как к младшей сестре, если бы та у него была. Несмотря на разницу в возрасте и опыте, Сакура была другом. И у него было очень мало друзей, но ни для кого из них он не нарушал правила так же легко и просто, как для нее.

Она была… частью стаи. Семьей, в которую выбрали его. И которую он выбрал сам.

Поэтому несмотря на запах антисептика, от которого у него сжимался желудок, Какаши оставался. О житейских делах позаботятся другие, поэтому он должен быть рядом, когда Сакура проснется.

Награды за все убийства, которые были идентифицированы как совершенные ею, уже были переведены на ее счет, и посмертные средства умерших шиноби Конохи уже были отданы их семьям. Все их тела были успешно перевезены в Коноху, так что миссия считалась завершенной.

Генма принес огромный букет, а также продолжал кормить нинкенов и пушистый ужас Сакуры. Нинкены, по крайней мере, были способны реагировать достаточно серьёзно и свернулись в комочки вокруг Сакуры, ее кот же запрыгнул на грудь Сакуры и начал зарываться когтями в ее одеяло, сверля ее лицо этими своими сверхъестественными глазами и то ли оценивая ее состояние, то ли требуя, чтобы она немедленно очнулась и обратила на него внимание. Какаши снял его с кровати, взяв за шкирку, и мрачно отдал медсестрам.

Какаши поднял взгляд, когда кто-то открыл дверь, и удивился, увидев Аихару.

— Тебе уже можно вставать? — спросил он, присматриваясь к ее желтоватой коже и к сжатым в плотную линию губам, выдающим ее боль.

— Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы посмотреть на то, что осталось от моей команды, — ответила она, неуклюже подходя к кровати Сакуры. Она долго молчала, а затем, не глядя на него, произнесла: — Я буду рекомендовать ее на повышение. Даже если они не сделают ее джонином, она готова к тому, чтобы возглавлять команду. Я хотела подождать, пока она освоит элементарные ниндзюцу, но я видела, что ей это не нужно. Это будет полезно, само собой, но у нее есть мозги и навыки.

— Когда? — тихо спросил Какаши.

Она взглянула на него, ее взгляд был холодным и осознанным.

— Я передала бумажки курьеру сегодня утром. Так и существует эта деревня — ты выживаешь там, где сломался бы обычный мирный житель, и от тебя хотят, чтобы ты продолжал это делать постоянно. Это нелегко. Но, черт подери, будет гораздо легче, если у нее будет что-то, ради чего она сможет продолжать, чем если она будет оставаться среди обломков прошлого. Ее переназначили бы в любом случае, слишком мало ниндзя выжило, чтобы мы могли продолжать быть командой. Я просто хочу убедиться, что она получит признание, которого заслуживает.

Выражение ее лица немного смягчилось, совсем немного, но Какаши ясно понял, что при всей напускной отстраненности Аихара страдает.

— Она заставила меня гордиться тем, что я ее капитан. Она не прекращала сражаться до самого конца.

Очевидно удовлетворив свою потребность проверить Сакуру и закончив свою мысль, Аихара ушла и оставила Какаши в одиночестве, которое вскоре было прервано появлением родителей напарника Сакуры. Его мать несла охапку розовых пионов, похожих на цвет волос Сакуры. И хотя Хатаке слышал про них, встречал он их впервые, и из-за этого приветствия были немного неестественными. Мать Тацуо начала расставлять цветы у окна, пытаясь избежать неловкости.

— Я срезала их в своем саду, — сказала она, расставляя их со всей непринужденной элегантностью возле буйного букета Генмы. Пропустив лепестки между пальцами, она стала выглядеть так, словно расплачется, но благодаря достоинству Хьюга этого не произошло. Какаши был благодарен за это, потому что нет ничего более неловкого, чем наблюдать, как кто-то плачет. — Они так сильно нравились Сакуре в прошлом году, было бы жаль, если бы она пропустила их сезон в этом году. Я предлагала ей семена, чтобы у нее они тоже цвели, но она так посмотрела на меня тогда… — она замолчала, уронив руку.

Она неловко сглотнула, и ее муж продолжил за нее:

— Мы придем снова, когда она проснется. Просто потому что… — и теперь выражение его лица дрогнуло, когда он приложил все усилия, чтобы взять эмоции под контроль, — мы не перестанем приходить, просто потому что Тацуо больше нет. Для нас, как шиноби, команда — это семья, и если вы потеряли кого-то из членов команды, это не означает, что вы перестаете быть семьей. Мертвые никогда не уходят навсегда.

— Я знаю, — ответил Какаши. Он действительно знал. Его жизнь была полна призраков.

Но Сакура не была призраком, еще нет, поэтому он оставался с ней, пока она не проснулась, и оставался после этого, оставался, когда она рыдала, и пообещал себе на этот раз, что с этой командой — даже несмотря на то, что ее части были разбросаны по миру — все будет по-другому.

[the things that don’t kill you — то, что не убивает тебя]

Сакура осторожно закрыла за собой дверь и опустилась на пол, прислонившись спиной к успокаивающей твердой поверхности.

Тупо глядя в потолок, она попробовала проглотить тошнотворное чувство, поднимающееся из ее живота — растущую уверенность, что этого делать не стоит. Когда ее дыхание стало настолько ровным, насколько это было возможно — что на самом деле было достижением, потому что до этого момента ее голова была ватной из-за паники от осознания, что именно она решила сделать — Сакура опустила голову, чтобы взглянуть на руки, наблюдая, как зеленая медицинская чакра появляется на кончиках ее пальцев подобно живому огню.

«Это плохая идея, — предупредил ее внутренний голос, — ты не должна пробовать это без присмотра. Ты вообще не должна этого делать».

Прежде чем этот робкий предостерегающий голос сумел ее переубедить, Сакура подняла руки к глазам и начала.

Затем она услышала Судая, воющего по ту сторону двери:

— Сакура? Сакура, чем ты там занимаешься? Ответь мне.

Но Сакура не могла ответить, она не могла даже двигаться, но и не могла остановиться из-за страха, что микроскопические приспособления во внутренней части ее глаза сделают ее слепой, когда она снова откроет глаза. Хрупкие мышцы, крохотные кровеносные сосуды, одни из самых хрупких чакроканалов во всем теле, и она работала с ними даже не разрезав ткани, просто по памяти и благодаря странному чутью, которое было присуще только медицинской чакре.

Она слышала, как кошачьи когти царапали дверь с другой стороны и как шипел Судай, но она игнорировала его.

— Сакура, впусти меня. Впусти. Если ты не ответишь — я сделаю что-нибудь решительное.